Много было и евреев. Они приехали из Украины и Молдавии, Белоруссии и России, Средней Азии и Кавказа. Были и местные жители - москвичи. И каждый со своей историей и основаниями просить статус беженца. Хоть в стране уже несколько лет властвовала демократия и гласность, говорили шёпотом, опасаясь, на всякий случай, доносов.
Очередь двигалась быстро и в полдень мы оказались у калитки постового милиционера, который следил за порядком, требуя оставлять сумки и металлические предметы за оградой посольства. Хоть мы и беспокоились за сохранность своих вещей, пришлось всё оставить под присмотром чужих людей, что были дальше нас в очереди.
У окошка в вестибюле долго проверяли наши документы, потом разрешили подняться на второй этаж на интервью. Семьи в полном составе, включая детей и престарелых, приглашались в одну из освободившихся комнат, где проводились собеседования. Как мы успели заметить, они продолжались не более десяти-пятнадцати минут.
Вскоре и нас пригласили в комнату, где за стеклянной перегородкой сидел уже немолодой мужчина. На ломаном русском языке он вежливо представился офицером службы иммиграции и натурализации США, назвал своё имя и удостоверился в явке на интервью всех членов нашей семьи.
После нескольких формальных вопросов по моей анкете, офицер попросил подробно рассказать каким преследованиям и гонениям я подвергался, почему решил эмигрировать из СССР. Мне показалось, что слушал он меня невнимательно и мой рассказ воспринял с недоверием. Когда я закончил говорить, офицер с нескрываемым недовольством заявил, что по моему образованию и служебному положению не видно, что я подвергался дискриминации, а от бытового антисемитизма никто не застрахован и в Америке. Он утверждал, что если все взрослые в нашей семье смогли получить высшее образование, а я стал генеральным директором крупного промышленного предприятия, то ни о какой дискриминации в отношении нас не могло быть и речи. Не говорило об этом и моё полувековое пребывание в партии.
Чтобы убедить его в существовании государственного антисемитизма и целенаправленном преследовании меня на национальной почве, я предъявил ему постановление КНК БССР об освобождении от занимаемой должности и привлечении к судебной ответственности. Я положил перед ним папку с вырезками из центральных, союзных и республиканских газет, где меня обзывали жуликом, ловкачем и проходимцем, обвиняли в должностных преступлениях и присвоении государственных средств, затем постановление областного суда, признавшего меня невиновным во всех предъявленных мне обвинениях.
После долгого и внимательного ознакомления с документами и газетными публикациями, офицер попросил оставить их ему, заявив, что больше вопросов к нам нет и велел прийти за решением к концу рабочего дня.
Полной уверенности в том, что представленные доводы будут признаны убедительными и станут основанием для положительного решения у нас не было, но по поведению офицера в конце интервью, выражению сочувствия на его дице можно было догадаться о его добром расположении и доверии к нам.
С волнением ждали мы результатов интервью. У Анечки от напряжения и усталости болела голова, а дети, не понимая всей значимости происходящего, требовали чего-нибудь пожевать. Мы зашли в ближайшее кафе и заказали обед. Когда вышли на улицу, немного распогодилось. Блеснуло солнце и стало теплей. Было только три часа дня и до получения ответа оставалось ещё несколько часов. Чтобы убить медленно тянущееся время, кружили по тротуарам вдоль посольства, изучая архитектуру зданий и любуясь иллюминацией центра Москвы.
К пяти часам вечера у здания посольства стали собираться люди. Многие из них уже были нам знакомы по утренней очереди. Вскоре из здания вышёл сотрудник посольства, который стал громко зачитывать фамилии. Один за другим подходили к нему соискатели статуса и по выражению их лиц можно было легко догадаться довольны ли они полученным решением. Толпа ожидающих быстро уменьшалась, а нас всё не вызывали. Когда осталось всего несколько человек и наше волнение достигло предела, наконец, было зачитано что-то похожее на нашу трудно произносимую фамилию. На всякий случай я поднял руку и попросил ещё раз зачитать её. Сомнений больше не было. Нам вручили документ, по внешнему виду которого можно было безошибочно понять, что это решение о предоставлении членам нашей семьи статуса беженца.
Следовало пройти медицинскую комиссию и выполнить ряд других формальностей, для чего мы остались ещё на несколько дней в Москве, но главное уже было решено: путь в Америку открыт.
Под влиянием демократических свобод и ослабления централизованной власти Москвы усилились тенденции к независимости в союзных республиках. Теперь уже не только Эстония, Латвия и Литва требовали экономической и политической свободы, но об этом во всеуслышание заговорили даже такие исконно верные дружбе и единству регионы, как Украина и Белоруссия.
