Еще в Берлине на перроне я видел, как несколько человек втискивали в вагон через окно довольно тучного А. М. Давыдова, и слышал, что И. В. Ершов попал в какое-то купе чуть ли не двадцатым пассажиром. Они должны были быть здесь, на пароходе.
Действительно, я скоро увидел Давыдова, который, вспомнив свою прежнюю профессию грузчика, перетаскивал какие-то явно чужие узлы. За ним на руках переносил тяжко больную жену знакомый рецензент, поблизости хриплым голосом произносил какую-то горячую тираду редактор «Театра и искусства» неистово темпераментный Александр Рафаилович Кугель. Артистическая колония на фере была большая: одни возвращались с вагнеровских торжеств из Мюнхена, другие — с курортов.
Переход через Скагеррак должен был длиться полтора-два часа. Все почему-то собирались в одном углу. Кто-то попросил и меня помочь перенести туда какие-то чемоданы.
В углу на груде ящиков, чемоданов, каких-то причудливых форм баулов и корзин я увидел лежащую молодую очень красивую девушку. Судя по всему, она была тяжело больна. Уставившись в смертельно бледное лицо, я не видел ничего, кроме него, и подошел совсем близко, чтобы
<Стр. 365>
спросить, не нужна ли помощь. И внезапно почувствовал острый укол в сердце: на меня гневно смотрели черные жгучие глаза. Человек, которому принадлежали эти глаза, держал руку девушки, а второй рукой поддерживал ее изголовье. Это был Иван Васильевич Ершов. Узнав его, я испугался и пролепетал:
— Простите, я хотел помочь... Я не разглядел, что барышня не одна...
— Не надо, — последовал в ответ почти львиный рык. В эту же минуту за моей спиной раздался голос А. М. Давыдова:
— Вы что, незнакомы? Иван Васильевич, это Левик — артист Музыкальной драмы.
— Бекмессер! — воскликнул Ершов и стал горячо трясти мою руку. Лицо его просияло, глаза засветились.
— Видали? Вот что... наделали! — через минуту гневно бросил он, обводя глазами место вокруг себя.
В ногах у девушки сидела жена Ершова — Любовь Всеволодовна. Девушка была их единственной дочерью, в скором времени умершей от туберкулеза. Рядом с ней на баулах сидела начинающая певица С. В. Акимова, впоследствии ставшая женой Ершова. Все они возвращались с вагнеровских торжеств из Мюнхена.
Днем мы прибыли в Копенгаген. У всех были аккредитивы, но денег по. ним банки, не платили. Пришлось застрять на несколько дней до выяснения обстоятельств. Особого беспокойства мы не проявляли. Я подружился с Ершовым и запроектировал концерт.
Ершов до того уже неоднократно приглашался в Мюнхен и Байрейт петь в вагнеровских фестивалях, и мы были уверены, что его и в Копенгагене знают.
И вот мы в единственном на всю Данию концертном бюро. Сухопарый датчанин смотрит на нас сквозь золотые очки с большим удивлением. Кто это летом устраивает концерты? Да и негде: залы ремонтируют, а симфонические концерты в саду «Тиволи» давно расписаны между известными солистами. Я хватаюсь за слово «известными».
— Это Ершов,—говорю я, — вы понимаете — Ершов?
У датчанина тупеет и без того не очень острое лицо, он подставляет ладонь лодочкой к уху и говорит:
— Битте? (Прошу?)
<Стр. 366>
Я повторяю:
— Ершов, первый русский вагнеровский певец, артист императорских театров.
Датчанин наконец выдавливает:
— Эршоф? Не слыхал. Минуточку, присядьте.
Мы садимся в кресла, а он уходит в соседнюю комнату. Минуты через две он возвращается с блокнотом и карандашом в руках. Я вывожу крупными буквами: Ершов и т. д. Он снова уходит в глубь конторы и возвращается минут через пять. Нет, никто господина Эршофа не знает. Да и вообще не сезон для концертов.
— Европа, — в сердцах произносит Ершов, потом улыбается и прибавляет: — Чтоб ты сгинул! — И мы уходим.
Пришлось поселиться в дешевой гостинице, столоваться в каких-то грошовых столовых. Казавшиеся ко всему на свете равнодушными датские моряки и те все время озирались на чудное лицо Ершова.
Через два дня банки раскошелились: выдали по пятьдесят крон на человека, и мы тронулись в путь. Представители старшего поколения, среди которых не было военнообязанных, поехали по маршруту: Стокгольм — Лулео — Улеаборг, поперек Ботнического залива. Ходили слухи, что немецкие миноносцы либо топят, либо перехватывают суда и увозят беженцев в концентрационные лагери. Наша группа решила избегнуть такой перспективы, и мы направились на пароходе вдоль всего шведского берега через Стокгольм, до Гапаранды-Торнео, а оттуда вдоль всей Финляндии по железной дороге. Наши путевые мытарства, вызванные неслыханным жульничеством мирового экскурсионного бюро «Кук и сын», были блестяще описаны впоследствии в газете «День» А. Р. Кугелем в фельетоне «Кукины сыны».
Но вернемся к Ершову — казаку с вольного Дона.
Кухаркин сын, Ершов с пятилетнего возраста часами слушал у дверей кабинета, как барыня играет на рояле. Ноги подкашивались, от голода поташнивало, но от приглашений матери пойти поесть мальчик отмахивался, как от назойливой мухи.
