В Народном доме Шаляпин помимо своего обычного репертуара спел Филиппа в «Дон Карлосе» и Тонио в «Паяцах» — партии, ни разу не петые им на Мариинской сцене, а также партию Еремки во «Вражьей силе», временно выпавшую из его репертуара.
В этот период Шаляпин в сотрудничестве с А. М. Горьким написал свою автобиографию, которая затем была опубликована в журнале «Летопись» (январь 1917 г.) и издавалась в 1926 и 1955 годах отдельно.
Певец-актер неведомого до него во всей истории музыкальной культуры масштаба — масштаба и до сих пор непревзойденного, — Шаляпин был еще, кроме того, живописцем, скульптором и, как мы видим, литератором.
Шаляпин был настолько разносторонне одарен от природы всякими и всяческими талантами в области искусства, что, не будь у него певческого голоса, он бы все равно выплыл из засасывавшей его в молодости тины: не став певцом, он стал бы художником кисти или резца, а то, может быть, и пера. Но гением Шаляпин мог стать только в качестве певца.
<Стр. 461>
С осени 1916 года я перешел из Театра музыкальной драмы в Народный дом. Только что познакомившись с Шаляпиным, я в начале сезона его побаивался. Между тем держался он с артистами довольно просто и нередко зазывал к себе в уборную. Благоговея перед ним, я первым никогда не входил. Бессменно выступая в роли Рангони, когда он пел Бориса Годунова, я являлся в театр задолго до начала спектакля, одевался, гримировался и, совершенно готовый, занимал место в первой кулисе.
Первые два раза Шаляпин этого как будто не заметил, но на третий он, будучи не в духе и опасаясь, вероятно, отвлекающих впечатлений перед сценой галлюцинаций, повернулся к окну терема и довольно громко сказал в кулису:
— Уберите иезуита!
Разумеется, меня мгновенно «убрали». Однако я упросил Аксарина, который в ожидании разноса уже не отходил от кулис, объяснить Шаляпину в антракте, что я — бессменный Рангони и могу видеть его только из кулисы.— А он вас боготворит, — прибавил Аксарин, что совершенно соответствовало действительности.
Шаляпин посмотрел в мою сторону — я стоял неподалеку — и милостиво кивнул головой. Я подошел, чтобы поблагодарить его.
— А вы что же, живете в Питере и никогда меня в Борисе не видели?—спросил он, не протягивая мне руки.
— Напротив, — сказал я, — я вас видел не меньше двадцати раз! Но я хочу вас видеть всегда, коль скоро это позволяют обстоятельства.
— Так, пожалуйста... Собственно, появление иезуита...
К нему подошли по делу, он отвернулся от нас и направился в уборную. Мы с Аксариным пошли за ним. У порога он остановился, повернулся к нам лицом и закончил свою мысль:
— ...это ведь не поп дорогу перешел, а? Так, Александр Рафаилович? — И, сделав пригласительный жест, пропустил нас впереди себя в уборную. С тех пор я стал к нему захаживать, чаще всего при ком-нибудь, порой ненадолго, но на каждом спектакле.
Не любя «соглядатаев из кулис», Шаляпин тем не менее сам был не прочь послушать и посмотреть исполнителей
<Стр. 462>
таким же способом. Исполняя партию Рангони, и я его раза три видел там. Как только мы встречались глазами, он обязательно одобрительно кивал мне. Понимая, в какой мере его «соглядатайство» может смутить нашего брата, он считал нужным его успокоить или даже подбодрить. Один раз он мне даже что-то с приятной миной на лице сказал, но я на расстоянии или от волнения не расслышал, а переспросить не рискнул. Но вечно торчавший в кулисах студент С. Е. Розенфельд (в его книге «Повесть о Шаляпине» осветитель Орлов (тут же раструбил слова Шаляпина по всему театру и при каждой встрече повторял:
«Это тот самый, про которого Шаляпин сказал»... И пространно цитировал то, что он воспроизвел по моему адресу в своей книге.
Как-то в антракте перед сценой дуэли в «Фаусте» я застал Шаляпина с рапирой в руках. Он стоял посреди уборной, то выгибая рапиру, то отпуская ее, и, заканчивая свой рассказ, говорил:
— Разве же теперь так бьют?.. Где там! (В голосе были явные нотки сожаления.) Набедокурил или украл человек — его и бьют. А иногда и так, зазря начнут, да и разойдутся... Ну и бьют... как бы нехотя, по долгу службы, так сказать... Звериного оскала на лице ни у кого нет. Нет того, чтобы человек бил, да не боялся быть в ответе; нынче бьют с оглядкой. А прежде от всей души, можно сказать, били!..
И стало ясно, что он хотел бы показать, как это было: в глазах забегали озорные огоньки. На лице так и было написано: разве же это оружие — рапира? Вот бы кулачный бой мне на сцене изобразить!.. Глаза его стали колоть, локти заходили... Мне показалось, что он что-то переживает, внутренне трепещет тем непреоборимым трепетом, который был для него характерен на сцене, одну-две минуты до выхода на нее и несколько минут после ухода. Вдруг в фойе раздался звонок режиссера. Шаляпин неожиданно рассмеялся, тихо сказал: «Ну вот!» — сел и потер кулаками коленки.
