Николай Артемьевич Шевелев (1874—1929), сын портного, с детских лет пел в хоре, в двадцать два года начал выступать в опере. Он обладал голосом редкой красоты. Звук его был необыкновенно «круглый» и потому казался очень мощным. Энергия его звуковой волны была настолько привлекательна, что слушатель не замечал дефектов вокализации, грубоватости нюанса и, по существу, часто однообразного, недостаточно продуманного и прочувствованного исполнения. Русской ширью, молодецкой удалью Шевелев очень импонировал в ролях Грязного («Царская невеста») и купца Калашникова, в других партиях он бывал менее интересен, особенно в партиях западного репертуара.
Шевелев пел просто, естественно и, казалось, порой тепло. В нем не было и гастролерского налета, свойственного другим певцам его ранга. Наоборот, была какая-то бездумность, нередко граничившая с равнодушием. Даже в ролях Демона или Амонасро («Аида»), в которых он явно давал больше голоса, чем требовал ансамбль спектакля, в этом изобилии звука чувствовалась только непосредственность: партии написаны в удобных тесситурах, хорошо ложатся на голос, полны эмоциональных мелодий — ну, Шевелев дает своему голосу разойтись — и все.
Еще один драматический баритон поражал в те годы своей силой. Это был Макс Карлович Максаков (1869— 1936).
Начал он свою карьеру на подмостках кафешантана. Очень недолго проучившись у Эверарди и много у Ряднова, Максаков, дебютировав в «Демоне», начал с успехом выступать в опере, а потом стал и антрепренером оперных трупп.
Голос его был огромен по силе и полон металла. К сожалению, тембр этого голоса не отличался благородством и был лишен обаяния. Репертуар у Максакова был всеобъемлющий, хотя колоратурой он отнюдь не владел, как Бочаров и Виноградов.
<Стр. 73>
Максаков обладал и недюжинным драматическим дарованием. Невзирая на небольшой рост и довольно нескладную фигуру, он недурно справлялся и импонирующе выглядел в роли Бориса Годунова. С большим подъемом пел он всегда Демона. В роли Тонио превосходил всех виденных мной исполнителей.
У Максакова под старость голос очень мало потерял в силе, но заметно качался.
Если поверить в искренность переживаний Бочарова, при всем его темпераменте мешало «стекло», однообразная хлесткость его тембра; если темперамент Виноградова выводил его иногда за рамки театрального чувства меры, то Максаков свой — тоже недюжинный — темперамент умел сдерживать. При огромной взволнованности он выражал свое внутреннее состояние только трепетом самого голоса, его волнующим и привлекательным вибрато.
Виноградов, певший сильно зажатым горлом, и Максаков, зажатостью горла не страдавший,— оба при пении широко открывали рот, из которого вылетали поразительные по насыщенности звуки. Голова у обоих певцов не поднималась выше обычного — наоборот, на крайних верхах они даже опускали голову несколько вниз.
Бочаров открывал небольшой округлый рот и, заметно скривив его, как бы нацеливался своими высокими нотами на верхнюю галлерею, то есть значительно поднимал голову. Но результаты у всех этих баритонов получались одинаковые: грандиозно полнозвучные верхи.
Я задержался на этой детали потому, что вопрос о местонахождении кадыка при высоких нотах продолжает оставаться спорным. По многочисленным моим наблюдениям (да и по личной практике, соответствовавшей указаниям моего учителя М. Е. Медведева) верхи при поднятой вверх голове приобретают несколько теноровый, открытый и часто вульгарный характер. При опущенной голове они несколько прикрываются, становятся благороднее. Однако у Бочарова при высоко поднятой голове верхи были хлесткими, веселыми и светлыми. В результате этих наблюдений можно сделать только один вывод: нее индивидуально, и педагог должен с каждым учеником обрабатывать верхи, исходя исключительно из его индивидуальных качеств, из его особенностей.
Говоря о Максакове, нельзя не сказать несколько слов
<Стр. 74>
о его антрепренерской деятельности (как и о руководительской в паевых коллективах). Конечно, обстоятельства его времени и постоянный недостаток средств вынуждали его нередко идти на халтуру. Но можно смело сказать, что, затевая новое дело — обычно краткосрочную антрепризу,— он всегда был преисполнен благих намерений ввести благородные новшества, освежить репертуар и искать непроторенных путей в постановочных вопросах. Особенно ценно было его частое сотрудничество с талантливым певцом — режиссером Петром Сергеевичем Олениным.
На редкость звучным и красивым голосом обладал Михаил Борисович Сокольский, но он был типичным представителем провинциального вкуса и исполнения. О нем здесь говорится только в связи со следующим обстоятельством.
