Киевский ларинголог М. С. Головчинер, обладатель очень сильного, хотя и малопривлекательного по тембру баритона, одновременно с медицинским факультетом кончивший курс пения у Эверарди, подробно изучал строение горла своих пациентов, зарисовывал связки певцов, их резонирующий купол и т. д. Он говорил, что у Сокольского было жалкое «птичье» горло. Из его связок должен был вырываться только птичий писк, еле слышная фистула, а не звуки большой силы. Физиологические данные Сокольского решительно противоречили всему тому, что певцу минимально необходимо для звучания голоса. Звучность голоса Сокольского, его беспредельные верхи и густая середина решительно опровергали это медицинское заключение... Невзирая на свою «жалкую» гортань, Сокольский пел неутомимо, с невероятной легкостью преодолевая самые драматические партии вроде Нелуско в «Африканке» и самые лирические, например партию Елецкого из «Пиковой дамы» или Фигаро в «Севильском цирюльнике». Правда, у него часто бывало неблагополучно с интонацией, но постоянная форсировка привела бы к тому же любого певца с нормальной гортанью.
«И вот, — закончил свой рассказ ларинголог,— после того как я изучил птичье горло Сокольского, неказистое горло чудесного певца Л. В. Собинова и идеальную для певца гортань его почти безголосого брата С. В. Волгина, я перестал проповедовать теорию определения голоса на основании одного только ларингоскопического обследования
<Стр. 75>
гортани. На данном этапе науки рискованно только этим путем ставить диагноз. Добросовестный ларинголог не должен этого брать на себя. Вот и у вас такая гортань,— сказал он мне,— которую можно принять и за теноровую и за баритоновую. Точное определение голоса — прежде всего дело педагога, да и тот не должен спешить с окончательными выводами».
Среди басов первое место по справедливости принадлежало скончавшемуся в конце 1958 года Платону Ивановичу Цесевичу. У этого певца было много больших достоинств, но были и кое-какие недостатки. Начнем с последних.
У Цесевича было чуть-чуть шепелявое произношение, была склонность к провинциальным эффектам, он отличался также подчеркнутым скандированием слов. Цесевич находился под большим влиянием О. И. Камионского, причем перенимал у него и черты первоклассной вокализации и в какой то мере приверженность к подчеркиванию эффектов.
Но голос у Цесевича был выдающийся — и за это ему все прощалось. Голос, отличающийся широтой, мягкостью, красотой, яркостью, мощью. В этом голосе были жидковатые низы, и поэтому Цесевич не должен был бы петь такие партии, как, например, партия Кардинала в «Дочери кардинала», хотя он их и пел. Узковаты, как у большинства басов, были верхи, казавшиеся иногда искусственно выдуваемыми. Но этот голос исходил из громадной груди бывшего рабочего легко и свободно, всегда был полон искреннего чувства и как бы преисполнен собственного достоинства, он словно самой природой был предназначен для высокой, величавой фигуры певца.
В то время Цесевич представлялся мне лучшим после Ф. И. Шаляпина исполнителем Бориса Годунова и безусловно лучшим Кочубеем в «Мазепе» Чайковского. Сцена галлюцинаций Бориса и сцена Кочубея в тюрьме проводились артистом на высоком реалистическом уровне, с большой эмоциональностью и художественным тактом. Этот такт очень помогал ему в роли Галицкого и изменял только в некоторых местах партии царя Салтана, где Цесевич иногда шаржировал. При мягкости, гибкости своего голоса и подвижной фигуре Цесевич мог бы быть интересным и в роли Мефистофеля, если бы этому не мешали отдельные антихудожественные приемы. В роли Мельника
<Стр. 76>
он проявлял много искренности, но в сцене сумасшествия переигрывал. Очень тепло пел он Сусанина.
Украинец по национальности, Цесевич родился в Белоруссии, десяти лет попал в Киев и был принят дискантов в один из лучших церковных хоров того времени — в хор Софийского собора, которым управлял лучший, пожалуй, регент на Украине — И. Калишевский.
После мутации голос Цесевича тянется вверх — не то в баритоны, не то даже в тенора. Лет двадцати Цесевич попадает к екатеринославскому педагогу И. А. Левину. Тот угадывает в юноше бас и начинает соответственно настраивать его голос. Но Цесевич для заработка выступает в Украинском музыкально-драматическом театре, и это не может не тормозить его занятий. Тогда Цесевич оставляет сцену и уходит на Брянский завод, где становится квалифицированным модельером, оттуда он перекочевывает в железнодорожные мастерские. С переменой профессии он меняет и педагога, перейдя от Левина к известному в те годы провинциальному певцу и антрепренеру А. Я. Любину — ученику Эверарди.
В 1904 году Цесевич дебютирует у Любина в Харькове и сразу занимает видное положение. Пластике он учится у балетмейстера Манебена — и что бы Цесевич ни пел, он всегда выделяется прекрасной выправкой и величавостью. Сценическому искусству его обучает актер-режиссер Андрей Павлович Петровский, с которым мы еще встретимся. Он развивает в своем ученике и стремление к сценической правде.
