В последнем акте «Джоконды», написанном не без длиннот и в то же время без достаточной разработки, скорописью, Берленди умудрялась так замечательно показать и свою жертвенную любовь к Энцо, и веру в материнские четки, и фиглярское притворство с Барнабой, что и на завтра, и через месяц можно было с волнением вспоминать и вновь переживать ее романтическую жертвенность и мысленно проводить ее на смерть со слезами в душе.
У Джеммы Беллинчиони был не очень большой, но очень подвижной голос. Мне рассказывали о ней как о совершенно неповторимой Виолетте («Травиата» Верди). Поразила она Европу и исполнением партии Саломеи (одноименная опера Р. Штрауса). Композитор был пленен не только интересным рисунком ее роли, но и тем, что она первая из мировых исполнительниц этой труднейшей партии сама танцевала «Танец семи покрывал».
Большой поклонник певицы, композитор Массне, придя на спектакль, сказал ей фразу, облетевшую потом всю печать: «Бог вас благословил, моя великая дорогая актриса». Она, пожалуй, действительно была великой актрисой. Ее успех в «Травиате» был таким большим, что драматические театры добивались ее участия в «Даме с камелиями».
Мне довелось увидеть Беллинчиони только в «Бал-маскараде», «Тоске» и «Сельской чести», но я сохранил ее в памяти навсегда. За Сантуццу итальянцы называли ее «оперной Дузе».
Относительно рано оставив сцену и даже педагогическую деятельность, она организовала киностудию
<Стр. 177>
названием «Джемафильм», в которой сама много снималась.
Из меццо-сопрано следует упомянуть темпераментную певицу и актрису Монти-Бруннер, редкостную Амнерис, но грубоватую, хотя и своеобразную Кармен. В том же репертуаре большой вкус и тонкое исполнение показывала менее голосистая, но более культурная Адель Борги.
В ту пору контральтовые низы, которые не так уж легко выработать, никаким фальшивым «хорошим вкусом» не опорочивались. За них карали только в случае злоупотребления ими, а не в принципе. И в то время как все названные певицы — сопрано всех видов и меццо-сопрано — обладали хорошими грудными нотами, обладательница выдающегося по красоте тембра и силе голоса Рубади была, пожалуй, единственной, у которой грудной регистр казался недостаточно опертым и поэтому пустоватым. Может быть, это было результатом незаконченного еще образования — Рубади была очень молода.
На самой вершине вокального итальянского искусства стоял в описываемые годы баритон Маттиа Баттистини (1857—1928). Дипломант медицинского и, по частным сведениям, литературного факультетов, он получил прекрасное образование, но всем наукам предпочел оперу. Пению он учился у нескольких выдающихся педагогов: Орсини, Персини, Котоньи и других.
Очень скоро завоевав признание, Баттистини всю жизнь с честью носил звание «короля баритонов». Всем странам мира он в течение долгих лет предпочитал Россию. И не за ее дорогой по курсу рубль, а за ее «affections pour les arts» (отзывчивость к искусствам). Он пел не только в крупнейших наших городах, но выступал и в провинции.
Впервые я услышал его в Варшаве в опере Россини «Вильгельм Телль» в заглавной партии.
Я готовился увидеть и услышать феномен, но в начале спектакля испытал почти разочарование. На сцене в костюме Телля был плотный человек выше среднего роста, чуть-чуть сутулый. Насколько же мало походил этот краснощекий, пышущий здоровьем и жизнерадостностью
<Стр. 178>
Телль на того Телля, которым был увлечен и захвачен киевский зритель в драматическом театре Соловцова!
Там Телля играл отличный актер Е. А. Лепковский, создавший образ крестьянина — борца и патриота, озабоченного не только личной судьбой, жизнью своих близких, но и социальной правдой, общественной жизнью своих сограждан. Нестарое лицо его было изрезано морщинами, волосы на голове и в бороде всклокочены, одежда хотя и опрятная, но бедная.
Здесь же все сверкало: бородка была расчесана, волосы напомажены, самострел покрыт какими-то никелированными украшениями, на туфлях блестели пряжки, лицо сияло здоровьем и радостью жизни. Или это еще не Телль — Баттистини, а какой-нибудь другой персонаж?
Нет! Это Вильгельм Телль, которого пел «король баритонов» Баттистини. Но почему он «король баритонов»? Что в нем особенного? Лишь в середине акта, в большом трио, я стал воспринимать его замечательный голос. Однако я был только снисходителен, ни о каких восторгах не могло быть и речи: я не мог отделаться от впечатления, оставленного Лепковским.
