Сняв телефонную трубку, он вызвал Циммермана и сказал ему дословно:
— Это я, Гриша, здравствуйте. У вас недавно был баритончик такой... Из Киева. Что?
Последовала пауза. И затем:
— Вы пижон, Михаил Сергеевич, только могила вас исправит. — Опять пауза. — Вообще, может быть, и не нужно, но он нужен. — Пауза. — Вот это дело. Хорошо, в одиннадцать.
На следующее утро в одиннадцать часов М. С. Циммерман встретил меня, что называется, с распростертыми объятиями.
— Ну что же вы сразу не сказали, что вас Гриша знает? К рекомендательным письмам больших людей мы относимся с недоверием: у них добрые сердца, им неудобно отказывать... А Гриша — это совсем другое дело.
Пока мы с аккомпаниатором раскладывали ноты, до моего слуха донеслось брюзжание дирижера В. Б. Штока.
<Стр. 214>
— Никто их не сеет, а они растут как грибы... Только время напрасно теряем...
Собеседники утвердительно кивали головами. Я уже знал, что в труппе слабые баритоны, что на лето предстоит приглашение баритонов-гастролеров А. М. Брагина, И. В. Тартакова и других, и понимал беспокойство людей, работающих на марках. С экономикой всяких товариществ я был хорошо знаком по прессе. Никакой досады реплики дирижера у меня не вызвали: появление «лишнего рта», сверхштатной единицы не могло быть воспринято с удовольствием.
Однако, как только я спел две арии, тот же Шток подошел ко мне с протянутой рукой и, взяв под локоть, повел в режиссерскую. Через минуту туда же пришел Циммерман и, никого больше не впуская, запер дверь.
В. Б. Шток похвалил меня и спросил, сколько партий я знаю. Узнав, что всего две, он сразу переменил свое отношение. Когда же я сказал, что не хотел бы стать членом товарищества, а настаиваю на твердом окладе, Шток резко повернулся и вышел.
— Этот молодой человек далеко пойдет, — кричал он, стоя у открытой двери. — Мы будем получать тридцать копеек на марку, а ему плати сто пятьдесят рублей в месяц! И это при двух партиях... Или вы его, Михаил Сергеевич, возьмете на свое содержание?
— И возьму, — ответил Циммерман и, отстранив Штока от двери, запер ее.
— Сто рублей, пожалуй, я вам дам. Больше не могу. Мне за вас выделят в лучшем случае двести марок, то есть рублей шестьдесят-семьдесят в месяц, летом у нас больше не бывает. Зимой я на вас немножко отыграюсь.
Я отказался. Тогда он доверил мне свой секрет.
Первого мая истекает срок договора товарищества с администрацией Народного дома. Циммерман рассчитывает получить единоличную антрепризу. Труппа будет обновлена, будут новые дирижеры, и мне положительно есть смысл согласиться.
На следующий день при посредничестве тогдашнего управляющего петербургской конторой Театрального общества К. К. Витарского я подписал договор с окладом в сто двадцать пять рублей за двенадцать спектаклей в месяц. Аванс должен быть прислан к 15 апреля в Киев. Приехать в Петербург я обязан 21 апреля, жалованье
<Стр. 215>
начисляется с 1 мая, контракт вступает в силу без дебютов.
Радостный, ликующий вернулся я в Киев, но дни шли, а аванс не приходил. Я послал Циммерману телеграмму — ответа не последовало. Послал вторую, результат тот же. Но я уважал взятое обязательство и 21 апреля прибыл в Петербург.
Через час я был в Народном доме. Циммермана не оказалось: по нездоровью он сидел дома. Я поехал к нему. Он встретил меня в халате, опираясь на палку, — небритый, осунувшийся, всклокоченный.
— Зачем вы приехали? Я же вам аванса не послал, на телеграммы не ответил... Что я еще должен был сделать, чтобы вы не приезжали?
Оказалось, что ему антрепризы не дали и даже не позволили переформировать труппу. Меня же в труппу и на марки не берут: баритон не нужен.
— Позвольте, — робко спрашиваю я, — а договор?
— Клочок бумаги... — смеется Циммерман. —Неустойка? У меня и так все описано за долги. Да и не к лицу начинающему артисту судиться, не советую...
Разговор был неприятный, и я его в точности передал Б. Его супруга пришла в неистовство и взяла на себя улаживание дела.
— Я им дам такой бой, который им и не снился! — сказала она подбоченясь.
Назавтра «Лиза» приехала из Народного дома и, повалившись на стул в передней, сказала:
— Они получили... За все годы былого антрепренерства, за все мои и чужие слезы... за хамство... за гнусность... Короче: вы поете два дебютных спектакля — партии Демона и Амонасро.
— Когда оркестровая репетиция?—спросил я. И с удивлением услышал в ответ, что никакой оркестровой репетиции мне давать не собираются.
— Я в «Кармен» дебютировала без репетиции, это вам не «Демон», — сказала «Лиза».
Но петь без оркестровой репетиции я не рисковал, особенно при такой атмосфере, и я ее добился.
Репетиция продолжалась около двадцати минут и превратилась в сплошное издевательство. Мне с исполнительницей партии Ангела дали спеть только первый дуэт, а затем дирижер раскрывал клавир на следующем
<Стр. 216>
номере, проигрывал первые пять-десять тактов и отыскивал следующий.
