— И что? — Я попробовал гордо задрать подбородок, но рука штурмовика, лежавшая на моём затылке, позволила мне только гневно, ну я надеюсь, что гневно, сверкнуть глазами. — Судить будите? А адвокат? Присяжные?
— Я буду и твоим адвокатом и обвинителем и судьёй. — Почти ласково произнёс Инквизитор Тодд.
— Как твой обвинитель я обвиняю тебя в многократных сношениях с врагом Человечества, в осквернении Храмов других религий, в неуважении к вере, в воровстве, мошенничестве и в совращении и прелюбодеянии.
— В каком прелюбодеянии? В каком совращении? Ничего же не было?!
— Не было? — Тодд покосился на Аришу и та согласно кивнула. — Хорошо. Суд справедлив. Последние два обвинения снимаем.
— Как обвинитель я требую для тебя смертной казни. Как твой адвокат — я не нахожу смягчающих обстоятельств. И как Судья, — он вздохнул и хлопнул в ладоши. — Приговариваю тебя к расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. — Он снова приготовился хлопнуть в ладоши, но Ариша подняла руку.
— Ваше святейшество, вы позволите?
Тодд кивнул.
— Он всё же помог справиться с Древним.
— Признаю. Но он был замаран присутствием его.
— И он не, — она слегка покраснела. — Не домогался до меня. Вёл целомудренный образ жизни.
— Ты что? Хочешь защитить его? Он всё же дорог тебе?
— Нет, Учитель. Ни разу. Расходник он. Но вы же сами учили, что необходимо учитывать мелочи.
— Ну да. Помню. — Тодд недовольно поморщился. — Хорошо. Приговариваю его к… — он на секунду задумался. — К двадцати одному году каторги. На терроформировании. Пусть пользу приносит. — И он трижды хлопнул в ладоши, закрепляя приговор.
К моей шее прикоснулся холодный металл инжектора и последнее, что я увидел — удалявшиеся по коридору фигуры Тода и Ариши, причём моя несостоявшаяся жена шла с ним, держа Инквизитора под руку.
А потом всё заволокло чернотой и сном.
— 2775!
— Здесь!
— 2776!
— Здесь!
— 2777!
— Я! — Я по привычке снова нарушил устоявшийся порядок переклички каторжников нашего лагеря. Не специально, просто задумался и на автомате, вместо общепринятого «Здесь» выпалил более гражданское «я».
— Я?! — Капо нашего отряда также привычно-обречённо изобразил гнев и голосом, обозначавшим неизбежность наказания продолжил. — Головка от… самонаводящийся ракеты, твою мать, три семёрки! Опять мечтаешь?
Процедура была рутинной и привычной и я продолжил игру по устоявшимся правилам:
— Виноват, господин капо. Здесь!
— Здесь он… — недовольно пробурчал капо, — вот лишу пайки, а работы подкину. И я так сделаю, черти меня раздери, болван головоногий! — Но браслет на моём левом запястье уже провибрировал, сообщая мне, что Система меня опознала, подтвердила моё присутствие в лагере и гарантировала мне утренний паёк вкупе с заданием на дневные работы. Я покаянно опустил голову и снова погрузился в воспоминания.
— 2778!
— Здесь!
— 2779!
Я перестал прислушиваться к дальнейшей перекличке. Зачем? Своё я прокукарекал, теперь ещё минуты три-четыре до её окончания, потом капо скажет дежурное напутствие и мы пойдём завтракать. Перекусим — и по работам.
