Кабинет огромный, и Лев Евгеньевич изумлённо сказал: «Смотрите, Борис Николаевич, какой кабинет отхватили!» Я в своей жизни уже успел повидать много кабинетов. И все-таки этот мягкий, современный лоск, весь этот блеск и комфорт меня как-то приятно кольнули. «Ну и что дальше? — подумал я. — Ведь мы не просто кабинет, целую Россию отхватили». И сам испугался этой крамольной мысли.
Но что-то за этой мыслью стояло, какое-то чёткое ощущение кризисного состояния. И я в конце концов понял — что.
Раньше в этом шикарном кабинете, в этом новеньком с иголочки Белом доме сидели люди, от которых практически ничего не зависело: Соломенцев, Воротников, Власов — высшие российские руководители. По большому счёту все решалось на других этажах власти. А если ещё точнее, то и на тех этажах, самых важных, самые большие начальники тоже только делали вид, что управляют судьбой России.
В Политбюро, конечно, принимались какие-то сиюминутные тактические решения, там были свои «прогрессисты» и свои «ястребы». Но ведь особой необходимости в их командах, решениях страна не испытывала.
Люди приходили в эти шикарные кабинеты, к этой неограниченной власти — как детали приходят к механизму, с той же мерой самостоятельности.
Главный парадокс России заключался в том, что её государственная система давно брела сама собой, по большому счёту ею никто не управлял. По-настоящему властного лидера в России давно уже не было. Даже реформатор Горбачёв больше всего на свете боялся сломать, разрушить эту систему, боялся, что она ему отомстит. Основных механизмов советского строя «перестройка», по его мысли, не должна была касаться.
Мы долго и изнурительно боролись с этой системой, начиная с 1989 года, с первого съезда народных депутатов, впервые в советской истории боролись легально — и победили. Победили… чтобы я однажды вошёл в этот кабинет?.. И моя радость быстро сменилась, как говорят спортсмены, сильным мандражом.
Да, систему перевели при Горбачёве в другой режим. Она не могла раздавить нас открыто. Но съесть тихо, по кусочкам — могла вполне. Могла саботировать любые наши действия, выйти из-под контроля. Могла и ласково, нежно задушить в объятиях. Вариантов масса. А у нас только один — победить.
Мне было не по себе в воротниковском кабинете от сознания этой бессмыслицы: главный оппозиционер возглавил грандиозный советский российский аппарат.
Кстати, насчёт аппарата. С приходом нового начальника аппарат, то есть работники старого Верховного Совета, в панике оцепенел, затаился, и первые дни в Белом доме вообще ничего не происходило, никто не работал: все ждали полного разгона, скандала с немедленным увольнением, ходили упорные слухи, что Ельцин — неуправляемый самодур, может только руками на митингах махать, в Московском горкоме всех до точки довёл…
Начинать пришлось с элементарной политбеседы. Я собрал всех сотрудников и сказал: «Увольнять никого не собираюсь, давайте работать вместе. Кому понравится — отлично. Кому будет сложно или неинтересно — с тем будем прощаться».
Многие так и остались. А кто-то ушёл.
Когда я был депутатом Верховного Совета — отказался от депутатской машины, от дачи. Отказался и от специальной поликлиники, записался в районную.
И вдруг столкнулся с тем, что здесь не отказываться надо, а выбивать! Поскольку руководителю России были нужны не «привилегии», а нормальные условия для работы, которых на тот момент просто не было.
Это внезапное открытие меня так поразило, что я капитально задумался: поймут ли меня люди? Столько лет клеймил привилегии, и вдруг… Потом решил, что люди не глупее меня. Они ещё раньше поняли, что бороться надо не с партийными привилегиями, а с бесконтрольной, всеохватной властью партии, с её идеологией и политикой.
…Во-первых, мне нужна была какая-то загородная резиденция, чтобы рядом со мной могли работать и жить люди — секретари, охрана, помощники, аналитики, вообще целый ряд лиц. Хотя бы несколько комнат. Сначала предложили номер в доме отдыха в Липках, но там оказалось шумновато и очень много народа — в основном клерки Верховного Совета России. Работать было невозможно.
На несколько месяцев мы перебрались в санаторий «Десна», тоже недалеко от Москвы. Помощники жаловались: неудобно, тесно, плохая связь. И, наконец, нашли «Архангельское» — дом отдыха Совмина России. Я делил половину двухэтажного коттеджа с замминистра сельского хозяйства, а потом мне и сотрудникам отдали его целиком. Здесь мы и жили до августовского путча.
За все путёвки платил сам, вплоть до того, как стал Президентом России. После путча впервые въехал в резиденцию в Барвихе: специальный охраняемый объект, как говорят в этой системе, со спецсвязью, охраной и прочим.
Кстати, об охране. Туда в первый год набирали только гражданских людей, и отставник-инструктор учил их всем премудростям службы.
