На алтаре, где только что лежал я, сидел пропавший тритон. Он облизывался раздвоенным языком и был страшно похож на детский ночник — полагаю, вы видели такие забавные лампы в виде всяческих зверушек и птичек, со светящимися животиками. Его живот сиял ровным голубым светом, таким ярким, что рядом можно было бы, кажется, прочесть газету. Но сияние постепенно угасало.
— Ужасно, — пробормотал отступник Клейн. — Он же сожрал… теперь уже ничего нельзя сделать…
А моя рука тем временем заболела как-то иначе — жгучей ломящей болью на месте кольца. И я поднял ее к глазам — но не особенно им поверил.
Я увидел то, о чем вы все, полагаю, давно уже догадались. Не было больше ни кольца, ни пальца, на который его надели. И текла кровь — слабее, чем можно было ожидать. А все эти подонки таращились на меня с тоскливой безнадежностью на синеватых мордах — дуэнья рыдала.
Зато ко мне подошла Летиция. Она улыбалась, голубой камень у нее на шее померк и блестел не больше, чем стразовая побрякушка в полумраке — зато очи звездами сияли. Мне показалось, что ее можно поцеловать — и интуиция меня не обманула.
Никто из предателей даже не пошевелился. А Летиция сказала:
— Цел, малек? Это вправду ты или все-таки уже Он, Владыка Океана, а?
— Наверное, я, — говорю. — А это вправду ты или уже какая-нибудь другая русалка, а? Рабыня Эдгара, пардон?
Она фыркнула. Это была стопроцентная Летиция, господа — она опять болтала, не обращая на посторонних ни малейшего внимания. Она их неописуемо презирала, сухопутных крыс. А тот, кто наблюдал огромным глазом из-за стекла, похоже, приходился ей близкой родней.
Так что на мою жалкую попытку съязвить Летиция ответила с совершенно обычной насмешливостью.
— Не мути воду, не кальмар! Дай сюда свою клешню, надо кровь остановить. Как ты думаешь, кто это дозвался до твоего вящего духа, когда тебя сделали одержимым, а, малек? Мы с твоим товарищем только хвостом вперед не плавали, чтобы избавить мир от этого гада Эдгара — а если заодно вышло и от твоего пальца, то так уж, прости, получилось.
Она весьма легко отодрала полосу шелка от своего чудного одеяния и принялась перетягивать мне руку. Вероятно, это было очень эффективно, но так больно, что передо мной все плыло. А Летиция говорила:
— Это был его амулет Продолжения, видишь ли. Главная часть его существа, когда он лишен плоти. Пока существует перстень, у него есть шанс. Но твой вящий демон…
Тритон тем временем подполз ко мне и обхватил лапками мою лодыжку — такой трогательный!
— Погоди, Ци, — говорю. — Он же живое существо! А если ему захочется… как это говорится… пардон…
Она захохотала. Я уже знал к тому времени, что русалки, если они не встревожены и не печальны, всегда язвят или хохочут. Это воспринимается как сигнал отсутствия опасности.
Из-за смеха она еле выговорила:
— Ты, креветка без усов, что, все еще думаешь о нем, как о настоящем тритоне? Ох, убил! Гляди!
Это было интересное зрелище, государи мои. Полоса чистого голубого сияния, вроде струйки плазмы, еле-еле облеченная в форму, тритона было бы в ней не угадать, если бы я не знал о нем — и этот свет обвивался вокруг моей ноги, источая холодок и йодный морской запах.
— Шарман, блин, — говорю. — Что это за кометный хвостик, Ци, а?
Она хихикнула и ответила:
— Он у тебя еще маленький, Эльм. Подрастет со временем. Ты ж у нас теперь Владыка Океана, как-никак, страж тебе полагается серьезный.
И тут меня бросило в пот.
— Как это, Ци?! — завопил я в настоящем ужасе. — Как — Владыка Океана?! Я что ж, теперь буду, как эта старая сволочь, пардон, воровать чужие тела, да?! И — какими он там еще занимался мерзостями?!
Я вдруг осознал, что стою Бог знает в каком отвратительном месте, нагишом — а эти уроды уже на коленях, чуть ли не носами в пол. И все вокруг в голубом сиянии. Дракон издох — да здравствует Дракон, да?
— Не желаю! — ору. — Даже ради тебя! Никого сюда заманивать не желаю! Заниматься этими колдовскими штучками тоже не желаю! Никакой я не Владыка, все это чужое, и вообще — если ты меня любишь, Ци, уедем отсюда! А этот чертов замок, чтоб он провалился…
Вассалы Эдгара пялились на меня в ужасе — им, полагаю, было все равно, кому служить, лишь бы он был истинным мерзавцем. А Летиция зажала себе рот, чтобы не хихикать, а свободной рукой обняла меня.
— Ну, малек, — говорит, — ну ты дитя! Доброе! Значит, уедем, да? И бросим твой народ?
Взяла меня за голову и повернула к иллюминатору. А за стеклом, господа…
Мне даже стало несколько неловко. Громадный глаз исчез. Вы не поверите, друзья мои — за стеклом кишели русалки. Они даже отталкивали друг друга, чтобы посмотреть; их относило течением, но они подплывали снова. От их серебряных тел по каменным стенам ходили зайчики.
Летиция подошла к иллюминатору и погладила стекло ладонью.
