Через двадцать минут у нее произошел истерический припадок: выгибаясь дугой, грудью вперед, она закатывала глаза, выворачивала руки и билась в конвульсиях. Вслед за конвульсиями следовали рыдания и крики. Она кричала, что врач – это изверг, бесчувственный грубиян, а персонал – звери в халатах.
В течение следующего дня у больной было несколько истерических припадков по незначительным поводам. К вечеру она лежала без движения, совсем обессиленная, опухшая от слез. Так было и в течение последующих дней.
Наблюдая эту женщину, я видела, что цель у нее одна – привлечь к себе внимание окружающих. Ради этого она пользовалась любыми средствами. То принимала позу умирающей и, задыхаясь, стонала; то жаловалась на боли в печени, с плачем хватаясь за правый бок; порой с ужасом, разводя руками, шептала, что ослепла и ничего не видит. Когда все ее уловки были раскрыты с помощью всевозможных исследований и анализов, она в знак протеста против «произвола врача» отказалась от пищи. Она не ела два дня. Я было заколебалась, упрекнула себя в излишней строгости. На третью ночь во время дежурства, войдя неожиданно в палату, я застала ее за едой: торопливо и жадно она грызла шоколад и печенье. Я велела дежурной сестре отобрать весь продуктовый запас. Больная долго истерически плакала и после этого начала есть нормально.
– Как вы себя чувствуете? – спросила я ее однажды на Обходе.
– Очень плохо, – жалобно простонала она.
– Многое зависит от вас.
– Если бы я могла, то освободилась бы от болезни без ваших врачебных рассуждений, – заметила больная, и я почувствовала, что она меня ненавидит, как только можно ненавидеть мучителя и тирана.
– Почему вы не ходите? – спросила я.
– У меня болят ноги.
– Давайте, я вас посмотрю…
– Нет, сегодня я не в состоянии.
– Хорошо… Когда вы почувствуете себя лучше, я вас посмотрю.
На следующий день больная с помощью санитарок пришла ко мне в кабинет. Я попросила снять чулки.
– Пожалуйста, помогите, доктор, – и она протянула мне ногу в чулке.
– Пожалуйста, сделайте это сами, – ответила я.
– Санитарка! – позвала жена профессора.
– Не надо! – предупредила я. – Все необходимое для себя вы должны делать сами.
– Это правило для здоровых, а не для больных. Меня всегда одевали и раздевали.
– Ваши руки совершенно здоровы, и вы с успехом можете это сделать сами. Попробуйте.
Охая, она, наконец, стянула чулок, и я увидела холеную небольшую, слегка отечную ногу.
Выслушав сердце, я убедилась, что оно работает хорошо.
– Ваши отеки пройдут, как только вы начнете ходить.
– Прогноз приятный. Но все-таки я ходить не могу…
– Ваши ноги здоровы, и вы с настоящего момента должны ходить без посторонней помощи.
– Вы смеетесь, доктор!
– Совсем нет.
Эта изломанная женщина, истязающая себя, мужа, близких, всех, кто с ней соприкасается, изленившаяся, эгоистичная, была мне глубоко антипатична. Каюсь, я забывала, что передо мной пациент с укоренившейся нервной болезнью, и видела только никчемного человека. Но надо было сделать усилие, и я его сделала.
– Поймите, – сказала я, – надо выздороветь. Многое зависит от вас. Такая болезнь развивается обычно незаметно и постепенно.
– Очень прошу, расскажите! – патетически воскликнула женщина.
– Представьте себе ребенка или взрослого человеке со слабой, очень чувствительной нервной системой.
– А я, доктор, с детства безвольна и чувствительна.
– Предположим, что человек с таким слабым типом нервной системы попадает в строгую, трудную для него обстановку… Долго себя сдерживает. Однажды под влиянием чрезвычайно страшного или тяжелого для него обстоятельства он срывается и тогда наступает разряд, нервный срыв, аффект в форме тяжелых нервных симптомов или припадков.
– Вы как в воду смотрите. – перебила меня она.
– Сначала человек как бы защищается от ситуации припадками, а затем и сам уже не может с ними справиться – они стали болезнью. В представлении человека это несчастье, навязавшееся извне, против которого воля бессильна, а в действительности он не смог по-настоящему со своей болезнью справиться. Нечто подобное, вероятно, происходит и с вами.
– Доктор, все это удивительная правда! Разрешите рассказать вам, как я росла и какое у меня было детство. Вы, наверное, пожалели бы меня, право.
– Я и сейчас жалею вас, поверьте, и охотно выслушаю. И мы вместе найдем причину ваших страданий и возможность от них избавиться.
Больная, усевшись поудобнее, просто и доверчиво рассказала мне о своей жизни.
– Как сейчас помню мрачную, сводчатую церковь, темные лики святых. Бывало, зажгут много свечей. Они тонкие, потрескивают, гнутся от жары, а я часами смотрю на них, прищурив глаза, и огоньки мне кажутся игрушечными звездами, как на елке.
