Записки раздолбая или мир для его сиятельства полностью

— Посмотри, что они сделали, когда я всего лишь донесла до них волю Духов Леса. Всего лишь их предупреждение своим детям. — Она подняла руки и развязала повязку. Я непроизвольно отшатнулся. Две пустые глазницы, два провала в мясе, в черепушке. Повязка снова встала на место. — Я не хотела сделать плохо. Я только спела то, что увидела. Но они… Ты уверен, Рома, что хочешь всё знать? — пригвоздил её голос, от которого по телу пошли мурашки.

— Но ты ведь для этого меня пригласила? — недоумённо спросил я, теряя напор.

— Так хотят Духи Леса, — грустно усмехнулась она. — Но ты можешь не слушать. Ты можешь уйти. Ты волен решать сам — мы все всегда всё решаем сами. Ничего не предопределено кроме нас самих. Но если тебе не понравится то, что услышишь, ты будешь винить меня за свои решения.

— Я готов, — уверенно произнёс я, мысленно крепясь. Слепая… Вот оно, какая она слепая! Магия Жизни, развитая у эльфов, никак не могла ей помочь — потому, что её ослепили сами эльфы. Вот же длинноухие твари!

— Хорошо, слушай, — кивнула она, и заиграла.

Я пошёл на место, брякнулся на привычные подушки, а она медленным перебором играла вступление к песне, которую я точно не ожидал услышать, хотя знал все песни, которые когда-либо заливал на носитель. Запела, и я снова непроизвольно отдал её голосу должное — да, с вокальными талантами у них лучше, чем у человечишек.

Он сегодня дома, он сегодня один.

Он немного болен, немного устал.

Сам себе трубадур, сам себе господин,

Он коньяк с кагором зачем-то смешал.

А за окном темно, смотрит в форточку ночь:

«И с какой это радости парень напился?..»

А ему, бедняге, уж ничем не помочь —

Он устал быть тем, кем сегодня родился.

Он забыл, как люди включают на кухне газ,

И чужую боль заглушил цитрамоном,

Он глядит на стены и видит родной Прованс,

Где когда-то он звался графом Раймоном.

— Рома, что происхо… — попыталась спросить её милость, но я лишь махнул в останавливающем жесте.

Он вернулся на землю сквозь дни и года,

Семь столетий назад безвозвратно ушедший.

Вспоминает об этом Раймон иногда,

А друзья говорят про него — «сумасшедший…»

И снова битва идет для него каждый день,

Только ныне масштаб поражений неравен:

От былого осталась лишь зыбкая тень —

Там Тулуза сдана, здесь завален экзамен.

И Раймон Седьмой допивает остывший чай,

И снимает морфином незримые узы,

И идет поутру он молитвы свои читать

В католический храм альбигойской Тулузы.

Вот значит как. Не просто попаданец. Но и эльфийские боги, как и любые боги, не могут дать через оракула прямой ответ. Ответ надо додумывать. А значит надо… Думать.

Возвращаясь назад, он неспешно идет,

Игнорируя огненный глаз светофора,

Ибо знает, что знамя его упадет,

И растопчут его крестоносцы Монфора.

И отбывает он вновь летний свой карантен,

Заблудившись в сети бесконечных тропинок;

Ищет отдыха в россыпях телеантенн,

Веря в грустную ложь разноцветных картинок.

И Раймон Седьмой печально глядит в экран,

Матерится на поздний звонок телефона

И болят на погоду призраки старых ран,

Что получены им под стеной Каркассона.

И Раймон Седьмой печально глядит в экран,

Заполняя времени стертые лузы,

И болят на погоду призраки старых ран,

Что получены им на полях под Тулузой.(zzzzz)

— Рома, что случилось?