Он нарисовал два сердечка: маленькое на том конце качелей, который качнулся вверх, а на другом конце, на земле, – в два раза больше.
– Так вот, это маленькая любовь. Она лёгкая и всегда улыбается.
У маленького сердечка появилась весёлая рожица и круги на щеках. Видимо, румянец.
– А это, – продолжал дедушка, – большая любовь. Она тяжёлая, и все от неё страдают.
У большого сердечка рожица получилась грустной. Я взяла у дедушки ручку и пририсовала сердечку пластырь на лбу.
– Вот-вот, – сказал дедушка.
– Ну а если на самом деле всё не так? – спросила я. – Если на самом деле любовь большая, просто кажется лёгкой и улыбается? Как в шутке про пуд пуха и железа. Может же быть куча лёгкого пуха, но прямо очень много?
Дедушка задумался.
– Может, – ответил он. – Но вот этому надо ещё научиться. Никто этим не владеет смолоду. Сначала будут шишки и синяки. Вот как тут, – он показал на пластырь, дорисованный мной. Показывает дедушка почему-то средним пальцем, и я стараюсь не засмеяться в ненужный момент.
– Алинька, – сказал он, – я пойду. Повесь это у себя над столом. И разогрей ужин.
Он ушёл домой к бабушке. Я осталась с Олегом и двумя сердечками наедине.
На следующий день с нами была Катя Шустрикова из нашего класса.
– Что она тут делает? – спросил Егор. – Она ж попсовая!
– Она с нами, – ответили Мара и Андрей.
Следующие три дня я не гуляла: готовилась к проекту по английскому. Когда пришла на Потёмкин, Катя Шустрикова сидела у Никиты на коленках.
– Ты чего пришибленная? – спросил у меня Андрей.
– Кофе перепила, – ответила я.
– Сколько ложек кладёшь?
– Сегодня три, а так две.
Андрей засмеялся.
– Ты долбанулась? – ласково спросил он. – Мара и то полторы кладёт!
– Ладно вам, – сказала я. – Домой пойду. Здесь душно. Во всех смыслах.
– Ы, – заметил Егор. – Да, циклон какой-то. По радио говорили.
Настал февраль. Я таскала колючий коричневый свитер: он хоть и не чёрный, но немного роднил меня с толкинистами. Те, у кого косухи, разделились на два лагеря. Первые отважно ходили в косухах и героически стучали зубами. Вторые носили куртки, но свободнее себя не чувствовали. Ещё вопрос, что лучше: мёрзнуть или снять вторую кожу с себя.
На Потёмкин я ходить перестала. Почему-то совсем не хотелось туда ходить.
Вместо этого я позвонила Стасу и Феде-ботану и позвала на пустырь.
– А как же твои крутые друзья? – спросил Стас.
– А ну их, – ответила я. – Вы родней.
Федя-ботан зашёл за мной, вместе мы зашли за Стасом и отправились на пустырь. Пустырь он только условный: настоящих после застройки уже не осталось. Кто-то из писателей придумал цвета для флага: белый, чёрный и серый – небо, лес и снег. В нашем случае это небо, серый пустырь и чёрный асфальт кругом. В ней Большой Женя живёт.
– Вот скажите мне, – обратилась я к нашим. – Почему Катя? Она ж попсовая.
– Значит, он сам попсовый! – ответил Стас.
– Значит, – ответил Федя-ботан, – твой хайрастый принц ещё впереди. С нормальным вкусом и в футболке Арии.
Навстречу нам шёл Хурманян. Поравнявшись с нами, он сделал назидательное лицо и сказал:
– Когда из Арии ушёл Варшавский, это уже не Ария[2] .
Хурманяну всегда есть что сказать.
Я защитила проект и села с пятёркой и довольным видом. Шёл английский.
– Я на каникулах на дачу поеду, – объявила Катя. – А там, может, ещё с кем-нибудь замучу.
– Это как? – спросила Тая. – А с Никитой всё, что ли?
– Почему всё? Не всё. У наших с дачи так принято. Один парень тут, другой на даче.
– Девочки! – Нелли Сергеевна взлохматила бордовую причёску до потолка. – Стоп токин!
Тая подняла брови. Мара медленно взяла ручку и включила-выключила её пару раз. Я начала писать упражнение.
На переменке Мара куда-то ушла. И на следующем уроке сказала:
– Всё. Готово. Я сдала Катю Андрею.
– А он что?
– А он предупредил её. Что пусть бросит Никиту по-хорошему. Иначе на концерте 22 февраля он выйдет на сцену и её опозорит.
– Как? – спросила я. Мара пожала плечами.
– Понятия не имею. Но опозорит. Не сомневайся.
22 февраля мы пришли нарядные. Я в белой майке и чёрной рубашке в роли пиджака, а Неотмиркин сделал хвостик.
Катя готовила песню. Раньше она играла на фортепиано по несколько часов в день: собиралась учиться на дирижёра. Потом плюнула и переключилась на мехмат. Но её нежный голос остался.
– А что за песня? – спросил кто-то.
– Да так, – ответила Катя. – Неважно. На пианино себе подыграю.
Она вообще была очень тихая сегодня.
Тая привела парня с гитарой, по кличке Ястреб. Он вызвался сыграть что-то на гитаре.
– Где тут у вас укромное место? – спросил он. Мы отвели его в девчачью раздевалку над спортзалом на верхотуре.
Ястреб расчехлил гитару, по-хозяйски уселся на длинную скамеечку – бывший физкультурный снаряд – и начал репетировать.
– Ты что, «Кровь за кровь» играть будешь? – спросила я.
– Сама ты «Кровь за кровь»! – ответил Ястреб. – Это моя песня!
– Боюсь, что до тебя её уже сочинили.
– Ещё я буду оправдываться, – важно сказал Ястреб и стал для меня навеки не Ястреб, а Ястребок.
