– Вообще, – сказал Неотмиркин, – по закону жанра на такой вопрос должен прийти ответ в такой же долбанутой форме.
– Ну, – сказал Стопарь, – тогда будем ждать.
Тут пришла Мара. Она не вышла из дома, а возникла со стороны улицы почти что из ниоткуда.
– Ты где была? – спросили мы.
– С Андреем гуляла.
Мы переглянулись.
– Видимо, это и есть ответ, – догадался Мачо.
– Кто? – не поняли мы. – Андрей?
– Дневник, – пояснил Мачо. – Пергамент судьбы – это дневник.
– Дневник, – подхватил Неотмиркин, – по которому Андрей Мару нашёл и с ней познакомился.
На балкончике свежо и немного несёт нашатырным спиртом. Мара так и стояла на крыльце в своей излюбленной раздолбайской позе, скрестив ноги и скучающим взором глядела на нас снизу вверх.
– Ребята, – сказала она, – вы упоролись?
Мачо первый пришёл в себя.
– Нет, – торжественно ответил он. – Привет, Мара. Мы очень за тебя рады.
– Он же из коррекции, – напомнил Стопарь.
– Да отвали, – сказала Мара. – Ну и что, что коррекция. И чтоб вы знали – он за хулиганство, а не за тупость туда попал.
– А, – сказал Стопарь. – Ну если за хулиганство, тогда нормуль .
Мара куда-то исчезла.
Вернее, формально она так и сидит за партой, на перемене так и костыляет мелкими крепкими кулаками Рахматуллину по шее, так и смотрит печальными тёмными глазами в окно. Но она далеко отсюда. Где-то, где никто из нас ещё не бывал.
Я спустилась к Тае поболтать. Тая живёт двумя пролётами подо мной.
– Куда пропала? – спросила я. Тая вышла ко мне в футболке и старых джинсах: старые она носит дома, не очень старые – на улице.
– Да куда я пропала, – ответила она. – Я просто дома сижу. Научилась от этого радость получать.
– А Мара?
Тая усмехнулась и философски обвела рукой подъезд.
– А Мара – что Мара? Где она сейчас? Она с Андреем…
– Понятно, – сказала я. – Кто на этот раз? «Новая жертва».
– Дудко с одной стороны. Пантелеева с другой. Из Андреевой параллели, помнишь?
– Да, – сказала я. – Санта-барбара какая-то. Вроде рокешные, а всё туда же.
Тая и Мара дружат с первого класса. Они никогда не чмокаются при встрече, не обнимаются и не ходят под руку: связь у них на том уровне, где во всех этих ритуалах нет смысла. А ещё им плевать на моду: так и ходят в клешах и с хайром, развевающимся на ветру. «Блеск тебе зачем? Оближи губы!» В классе говорят, что у девчонок два типа крутизны: когда есть шмотки и когда шмоток нет. Мара и Тая из последних.
И всё-таки они разные. Это особенно видно, когда двое людей очень похожи на первый взгляд. Как Кирсанов и Лопухов у Чернышевского.
У Таи голубые глаза, у Мары карие. У Таи пятеро братьев-сестёр, у Мары бабка-вахтёрша. Тая учится на тройки, но очень красиво поёт. Мара с лёгкостью загребает пятаки, но голос у неё грубый и слух отсутствует. И так во всём. Даже в дихотомии «Ария/Король и Шут» они держат равновесие: Мара слушает Арию, а Тая – КиШ.
Всё изменилось, когда появился Андрей.
Изменения, правда, затронули всех. Прежде всего перевернулось отношение к классу коррекции. Меня-то мама всегда учила – не надо, Аля, снобизма, снобизм показатель низкой культуры. Но для кого-то слово «коррекция» повод порадоваться: ура, есть люди глупее нас!
Но оказалось, что нет, не глупее. Люди как люди. И даже душевные иногда.
Словом, все наши вынесли что-то из этой истории. А вот у Мары изменились и взгляд, и дыхание, и даже физическая дислокация в классе. Как я уже сказала, она исчезла.
Как-то раз – они три дня уже не разговаривали – я позвонила Маре: гулять пойдёшь?
«Нет, – глухо ответила она. – Пока».
И положила трубку.
В тот же вечер я вышла на балкон и увидела в окне соседнего дома тёмный размытый силуэт. Мара сидела на подоконнике у лифта, притянув коленку к подбородку, и молча глядела перед собой.
… – А кто-то ей завидует, представляешь? – сказала Тая.
– Ну, – ответила я, – кому что.
Я попрощалась с Таей и вышла из подъезда. Мара живёт в соседнем дворе, но к ней я не пойду. Правильно Тая сказала: Мары тут нет.
