Чем дальше, тем яснее начинаю понимать, что я был круглым дураком. Ведь раньше я готов был свернуть шею любому коммунисту. Я считал, что поджигатели заслуживают самой лютой смерти, а это, оказывается, был театр. Ну и осел же ты, Вилли! Тебя сначала обманули, потом тебе же набили морду! Дождешься ты еще чего-нибудь получше!
Какой однако умный парень этот Генке! Но зачем он пошел в СА и не уходит отсюда, неужели только из-за выгод? Надо будет прямо спросить его…
Вечером я пробовал заговорить о поджоге рейхстага с другими ребятами, но Генке, прервав меня, начал рассказывать какую-то веселую историю. Все хохотали. Когда я пробовал опять вернуться к рейхстагу, Густав ударил меня по плечу:
– Брось, Шредер, портить нам настроение. Только ребята начнут развлекаться, как ты начинаешь приставать со своей философией. Тебе бы быть католическим попом.
Я рассердился и ушел.
Через час, уже помимо меня, Решке, в свою очередь, начал разговор об лейпцигском суде. Сразу собралась целая толпа народа, в ней был и Генке. Вскоре подошел и Граупе. Густав, который, кажется, не заметил Граупе, сказал:
– Главное, ребята, это терпение. Наш Геринг нарочно так ведет все это дело; позже он вытащит из секретного шкафа все документы – и Димитров тогда сразу признается. Говорят, что у нашей полиции все доказательства в кармане. Главное – терпение.
Потом ко мне подошел Решке и спросил:
– Этот Генке действительно верит в эту ерунду или просто подлизывается к Граупе?
Я ответил, что у этого Густава сам черт ничего не разберет, но он свой парень и умная голова. Потом я рассказал Решке, что, по-моему, рейхстаг подожгли наши. Решке посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и сказал:
– Мне это даже не приходило в голову, но похоже на то, что ты прав.
Вчера я неожиданно узнал, кто такой Густав Генке; ну и ловкий же дьявол!.. Хотя я должен был бы уже раньше догадаться, кто он.
Все это произошло следующим образом. В одиннадцать часов дня должны были перевести в тайную полицию коммуниста, который сидел у нас уже давно, – того самого, который скандалил, когда Генке заменял меня, а я бегал за папиросами. Мы с Генке стояли в коридоре, недалеко от выхода, и болтали. В этот момент показался арестованный, которого сопровождали два СА. Вдруг коммунист изо всех сил ударил одного СА в живот. Тот упал, а арестованный бросился бежать. Не успел я опомниться, как Густав выхватил свой маузер, выстрелил вдогонку убегающему и бросился за ним. В этот момент он столкнулся со вторым конвойным СА, который тоже целился в беглеца. Оба они покатились на землю. Генке вскочил первым и, дико ругаясь, бросился за коммунистом. Но парень исчез, а вместе с ним бежал и штурмовик, стоявший у ворот нашей казармы. Очевидно, это был изменник.
Я сначала был ошеломлен этим событием и ничего не соображал. Потом вдруг я понял, что Генке неслучайно налетел на конвойного штурмовика. Я сбоку совершенно ясно видел, как он ему ловко подставил ногу и упал на него. Кровь бросилась мне в голову, когда я все это сообразил. Сначала решил было бежать к командиру штандарта и все ему рассказать. Генке необходимо арестовать – он изменник! Потом я вспомнил, что придется идти к фон Люкке, тому самому, чьи пальцы я еще чувствую на своей левой щеке. Кроме того, Густав очень хороший парень – и с какой стати я буду на него доносить? Он лучше этих офицеров, которые будут ему ломать кости по моему доносу. К тому же Густав спас мне жизнь: если бы не он, фон Люкке тогда бы меня пристрелил.
Я решил никому не говорить ни слова, но Густава я возьму в работу. Пусть не считает меня круглым дураком. У меня, может быть, голова медленно работает, но зато вижу я хорошо.
В этот момент прибежал Граупе. Он налетел на вернувшегося Генке и обеих конвойных СА, начал на них орать. Конвойные не успели открыть рта, как Генке быстро и четко доложил о происшедшем. По его словам, если бы не эта проклятая неуклюжая колода, конвойный, он бы несомненно пристрелил коммуниста, но как раз, когда он во второй раз прицеливался в беглеца, конвойный налетел на него и сбил с ног. Граупе побежал доложить обо всем фон Люкке, тот приказал посадить под арест в карцер всех СА, присутствовавших при побеге, на пять суток, а конвойных – на десять. Таким образом, в карцер попал и я.
До того как нас туда отвели, я подошел к Генке и тихо ему сказал:
– Я все видел. Зачем ты сбил с ног конвойного? Другие, может быть, не заметили, а я стоял сбоку и все видел.
Густав слегка побледнел, повернул ко мне голову и, не спуская с меня глаз, сказал:
– Иди, выдай меня!
Я положил ему руку на плечо и ответил:
– Полгода назад я бы тебя, Густав, выдал или, вернее, пристрелил. Но теперь я этого не сделаю. Когда ты стал коммунистом?
Генке подумал мгновение и сказал:
– То, что я коммунист, это верно. Но не стал им, а был им еще тогда, когда ты и во сне не слыхал о Гитлере и СА.
– Как же ты попал в наш штурм?
– Это длинная история. Когда-нибудь, может быть, я тебе расскажу. Пока же идем садиться в карцер. Я хоть попал за дело, а ты так – за здорово живешь.
