После отсидки в карцере я около месяца не видел Густава, так как его отправили в качестве инструктора в лагерь трудовой повинности в Восточную Пруссию. Воображаю, как он там будет инструктировать ребят! Я еще не встречал такого ловкого и бесстрашного человека. Ведь он ежеминутно рискует жизнью; если его поймают, с ним расправятся самым беспощадным образом.
Я вспоминаю, как он спокойно спросил меня, не выдам ли я его. Конечно, риск, которому он подвергается, огромен, и какими смешными и жалкими кажутся опасности, которым подвергались мы до прихода Гитлера к власти! Тогда было убито не больше сотни СА. А у коммунистов только за последнее время погибли тысячи людей. Густав Генке постоянно находится среди врагов и должен все время притворяться и носить маску. Я уже давно почувствовал, что он ведет странные разговоры, но никогда не сказал бы, что он коммунист.
Три дня назад Густав вернулся. Он сильно загорел и похудел. По его словам, в лагере трудовой повинности очень плохо кормят. Когда Густав явился к штурмфюреру, тот ему сказал, что ему полагается три дня отпуска, но Генке отказался от отпуска, говоря, что у него нет родных и что для него семья – это СА.
Вечером несколько наших ребят, в том числе я и Густав, ходили по городу. Генке предложил нам пойти к «Ашингеру»[20] выпить пива и съесть пару сосисок. Густав долго выбирал столик, пока наконец не нашел подходящий. За соседним столиком сидел какой-то парень с девицей и угощал ее яблочным пирожным. Вскоре он подошел к нам и попросил огня. Генке дал ему коробку спичек, тот зажег папиросу и положил спички в свой карман. Тогда Густав спросил его:
– А где же мои спички?
Парень очень смутился, стал извиняться, достал спички и отдал их Генке. Тот спокойно сунул коробку в карман.
Я теперь очень интересуюсь всем, что делает Густав, и слежу за каждым его шагом. Мне кажется, что тот парень неслучайно подошел именно к нему. Парень заплатил за пиво, взял девицу под руку и ушел. Густав даже не обернулся. Я попросил у него спички. Он мне протянул коробку, но я убежден, что это не та. Та коробка была потертая и старая, а эта новенькая. Здесь что-то неладно. Густав смотрит на меня и как будто читает мои мысли.
– Что ты, Шредер, такой кислый, скучаешь по маме? Я тебе куплю соску.
Ребята громко хохочут.
Пока мы сидели у «Ашингера», Густав все время подсмеивался надо мной. Один из ребят спросил:
– Что это вы взъелись друг на друга? А ведь недавно были такими друзьями, что, казалось, водой не разольешь.
Густав грубо ответил:
– Какая дружба может быть между мной, старым СА, и молокососом Шредером?
Меня это окончательно взбесило, и я решил было уйти, с тем чтобы больше не разговаривать с Генке, но другие ребята меня удержали. Я Густава не понимаю: он ведь знает, что я держу его в руках и стоит сказать мне слово, как его скрутят.
В казарме вечером Генке подходит ко мне:
– Не злись, Вилли, я сделал это нарочно. Ведь меня могут каждую минуту арестовать, и тогда схватят и тебя, как моего лучшего друга. Если меня пристрелят, то я хотя бы знаю, за что, а тебе будет тяжело, ты еще веришь в «третью империю».
– Я сам не знаю, во что я верю… Расскажи мне лучше, как ты стал коммунистом.
– Я уже тебе говорил, что я коммунистом стал очень давно. Собственно говоря, я не должен был бы тебе рассказывать свою историю, но я тебе доверяю, а кроме того, ты и так держишь меня в руках. Ну, так слушай.
Я родился в Берлине, но долго жил в Баварии. Это, как ты увидишь, мне позже пригодилось. Моя фамилия, конечно, не Генке, и зовут меня не Густав, но я тебе не скажу моего настоящего имени и фамилии: ты по неопытности можешь еще нечаянно назвать меня при других настоящим именем! После поджога рейхстага я успел вовремя скрыться, в то время как мой лучший товарищ был убит в Веддинге штурмовиками.
Я с ужасом вспомнил об убитом нами парне, но не решился сказать об этом Густаву. Он мне не простил бы, если бы оказалось, что я участвовал в убийстве его товарища.
Густав продолжал:
– Потом я работал в подполье в Берлине и многих других городах. Несколько месяцев назад к нашим мюнхенским товарищам пришел один СА – Густав Генке. Он решил стать коммунистом – он раньше тебя понял, что значит «третья империя». Он отдал нам свои документы, и через несколько дней в двадцать первом штандарте появился новый Густав Генке. Ясно?
Я спросил Густава, зачем все-таки он пошел в СА. Он объяснил мне, что это очень важно для партии; кроме того, если он хоть немного вправил мозги такому парню, как я, то это тоже неплохое дело. Когда я спросил Густава, не страшно ли ему в СА, он ответил, что, конечно, сначала чувствовал себя неважно, но сумел быстро свыкнуться и даже приобрести военную выправку.
– Это, конечно, опасная игра, – сказал он мне, – и в конце концов, вероятно, придется писать завещание.
– Значит, жизнь для тебя не представляет никакой цены?
