Эти стихи о самом сокровенном в нашей подневольной жизни и сопровождающие их авторские комментарии настолько не вмещались в рамки «общественно полезного», что, когда я наконец оглянулся, выяснилось, что за столом, кроме нас с женой, остались всего два или три человека - вся литературная братия, и наша, московская, и местная, несмотря на роскошное угощение, почла за благо незаметно покинуть гостеприимный дом.
С того визита на улицу Рубинштейна в Ленинграде и пошло мое знакомство с Олей Берггольц.
И вот она, свободолюбивая, непокорная, познавшая на себе многие жестокости века, не по-женски стойкая и по-женски привлекательная Ольга, выходит на трибуну траурного митинга. Выходит - вся зареванная, осиротевшая, буквально раздавленная горем и оттого некрасивая. Тщетно пытается она произнести речь во славу почившего в бозе вождя. Да, он для нее все еще и вождь, и учитель, и вдохновитель ее поэзии - об этом свидетельствуют привычные, но разрозненные слова, которые ей поначалу удается бросить в зал. Но слезы душат ее, и она умолкает. И от этой беспомощности, от безмерности постигшего ее горя, от внезапно наступившего немотства Оля начинает рвать на себе платье...
К чему я это здесь вспоминаю? К тому ли, чтобы бросить еще один запоздалый камешек в фигуру несчастной, уже тогда горестно пьющей Ольги Берггольц? Нет, конечно. А к тому, чтобы напомнить самому себе, сколь незрелым, сколь двойственным было тогда, даже в среде интеллигенции, отношение к власти, к режиму, к самой идее социализма и сколь велик был разброс политических суждений на этот счет.
Помню, в тот самый день ко мне пришел с опасно ликующей физиономией приятель по Волховскому фронту. Тот самый, который несколько лет назад предупредил меня по телефону, что звонить больше не будет, приходить - тоже, поскольку общение с космополитами сулит роковые осложнения. Но теперь, когда Сталин неожиданно умер, он, еще стоя в дверях, хотя и шепотом, но радостно возвестил:
- Тиран сдох!..
А ведь он тесно дружил с Олей и в тридцать седьмом вместе с ней по одному делу исключался из Союза писателей.
Шепотом, но радостно... Пожалуй, эти слова можно поставить девизом к описанию тех лет, той еще туманной поры раннего преддверья оттепели.
И вот Коктебель... Давно вожделенный Коктебель. .. Начиная с того, переломного 1953 года, мы стали ездить в Коктебель почти ежегодно. У моря было как-то по-новому легко и весело. То обстоятельство, что людей по ночам уже не хватали, постепенно доходило до сознания и вносило свои коррективы в человеческое поведение. Начинался медленный процесс избавления от постоянного страха, люди становились приветливее, добрее, мягче, а здесь, на курорте, - даже беспечнее.
У нас сразу появилась куча новых знакомых. Каста истовых коктебельцев, верных этому уголку Вое-точного Крыма, существовавшая издавна, еще со времен Максимилиана Волошина, и включавшая в себя Мариэтту Шагинян, литературоведа Десницкого, Чуковских, Кукрыниксов, в эти годы пополнилась многими замечательными людьми, такими, как академики Семенов, Ландау, Понтекорво, кинорежиссер Сергей Герасимов и его жена Тамара Макарова и многие другие.
Некоторые «сюжеты» из коктебельской жизни тех лет, наверно, есть резон тут вспомнить. Например, такая сцена. Оля Берггольц, слегка подшофе, является перед обедом к береговой балюстраде, где в это время собирается все общество, и начинает задираться. Оля подходит к Марфе Пешковой, о которой известно, что она - не только внучка Горького, но и невестка одного из недавних руководителей государства, и громко, «на публику», эпатирует бедную женщину.
- Мне сказали,- начинает Оля якобы простодушно, - что вы здесь с мамой, с детьми и с их гувернанткой.. . А вот моего первого мужа расстреляли... А мой ребенок родился мертвым в тюрьме...
Или она же, увидев приближающегося Бруно Понтекорво - итальянского физика, в свое время убежавшего от Муссолини в Англию, а потом перебравшегося в Советский Союз, - вдруг начинает кому-то громко объяснять:
- Вон идет Курво Понтебруно, дважды изменник родины...
А вот совсем иная коллизия.
Вчера вечером в Коктебель неожиданно прикатила на своей «Победе» Светлана Аллилуева с Юрием Томским. Когда-то юный Томский был со Светланой в одном пионерском отряде. Естественно - в Кремле. А теперь он, просидев многие годы в лагере, оказывается, состоит с ней в браке. Едва они поженились, Светлана усадила его в свою машину и привезла сюда, к морю. Однако в Дом творчества их поначалу без путевок не пустили. Первые сутки они, расположившись на еще пустынном тогда берегу, провели в машине и -делать нечего - занялись хозяйственными хлопотами. Что-то Светлана пыталась приготовить, что-то помыть. И по Дому творчества разнесся слух, сразу собравший на берегу возбужденно глазеющих любителей сенсаций:
- Инфанта на постирушках...
Еще большую пикантность приобрела эта будто специально придуманная бойким сочинителем коллизия наутро, когда то ли по замыслу Светланы, то ли по умыслу Судьбы возле балюстрады произошла сногсшибательная по своей «литературности» встреча.
