Итак, опять марш. Штаб дивизии идёт первым эшелоном, а моя рота - в голове колонны. Весь корпус следует одной дорогой через Львов, так как болота к северу от города не позволяют нам обойти его.
К 10 часам утра мы вышли на пустую окраинную улицу Львова. Проехали квартал, другой, как вдруг застрекотали автоматы. Ясно было, что это действуют диверсанты. Мы уже слышали, что возле Львова приземлились немецкие парашютисты. Решили не останавливаться, чтобы не загораживать движение колонн, закрыли только люки машин. Ещё немного прошли, и опять с чердака двухэтажного дома ударил автоматчик.
- Надо всё-таки вытащить его оттуда, - предложил Кривуля.
Я тоже не выдержал. Ударив по чердаку из "Дегтярёва", выскакиваем из машины и вбегаем во двор. Перед нами чёрный ход. Сверху по лестнице сбегает человек с автоматом в руке, в грубошёрстном, сером в полоску, костюме. Прижимаемся к лестнице. Он бросается прыжком к двери во двор.
- Стой! - кричу я и стреляю, прицелившись в руку.
Выронив автомат, диверсант бежит, не оглядываясь. Вторая пуля настигает его во дворе.
На улице раздаётся взрыв. Кто-то, бросил гранату из окна. Но нам надо спешить, нельзя задерживать всю колонну. Возвращаемся к машинам и узнаём от пробегавшего мимо с группой бойцов лейтенанта-пограничника, что в город уже вошла пехота и очищает его от немецких парашютистов и что это трудно, так как немцы одеты в гражданское.
Тотчас за городом на нашу колонну накинулась немецкая авиация. Налёт следует за налётом. Лес рядом, он с двух сторон подступает к шоссе, но в него не свернёшь - шоссе от Львова до станции Винники идёт в узком дефиле, между крутыми скатами высот.
- Здесь одно спасение - проскочить на максимальной скорости, - говорит Кривуля.
Я даю команду "Делай, как я", и через десять минут мы переходим переезд железной дороги у станции Винники. На месте станции дымятся груды развалин.
- Смотри, смотри, что это!.. - в ужасе кричит Беле-витнев. - Он едет на моей машине.
Высунувшись по пояс из башен, танкисты смотрят на полотно.
Вблизи переезда горит эшелон. Сквозь пылающие остовы полуразбитых вагонов виднеются обгоревшие чёрные фигуры людей. Белевитнев в отчаянии бросается к эшелону.
Дав команду роте продолжать движение, сворачиваю к полотну, чтобы подождать Белевитнева. Только бы не отстать! Но то, что вижу рядом с собой, заставляет мене выйти из танка. У переезда лежит мёртвая молодая женщина, заваленная горящими обломками вагона. Руки её заброшены назад к спелёнутому ребёнку, точно она всё ещё пытается оттолкнуть его подальше от страшного костра. На меня смотрят остекленевшие синие детские глазки, в уголках которых не высохли слезы. Белый лобик ребёнка сморщился вокруг небольшой ранки. Значит, не только бомбили, но и расстреливали из пулемётов.
Я подхожу к эшелону. Под остовом крайнего вагона - два обугленных трупа, кажется, девушки. Они лежат, обнявшись. Сестры они или неразлучные подружки, оставшиеся верными дружбе до смерти? Но, боже мой, сколько обгорелых трупов: эшелон, а рядом - второй... Такого ужаса и в кошмарном сне не увидишь.
Через переезд на малом газе движутся танки. Кто-то, стоя на башне, показывает на обгоревшие трупы детей и женщин, и кричит:
- Товарищи! Не забывайте этого! Смерть врагу! Я тоже кричу, кричу до хрипоты, пока не возвращается Белевитнев.
- Моей нет, - тихо говорит он.
Мы опять в голове колонны, растянувшейся на шоссе, насколько хватает глаз. Жарко, ни облачка. Немецкая "рама" коршуном парит над извивающимся шоссе, застывает и вдруг камнем падает на колонну, кренится на одно крыло и, едва не касаясь телеграфных столбов, проносится над нами, чтобы снова взмыть в небо. С хода ведём по ней беспорядочную пулемётную стрельбу. Это заставляет "раму" держаться на высоте, но она не спускает с нас глаз.
В стороне звеньями по три пересекают шоссе и летят куда-то на запад наши истребители. Увидев "раму", один ястребок отклонился от маршрута, взмывает над нею, но немец ныряет к земле и, используя преобладание в скорости, уходит от преследования. Через минуту "рама" снова висит над нами, а наш ястребок, надрывая мотор, спешит догнать своих товарищей, ушедших далеко вперёд.
- Вот, германская ведьма, не отстаёт! - бурчит Никитин, вставляя уже четвёртый диск в пулемёт. - Наведёт она нас на беду, чувствую, что наведёт!
Кривуля, сидящий на кормовой стороне башни, набрасывается на него:
- Слушай, старшина, не ворон, так и не каркай! Делай своё дело - и баста!.. Самого злит чёрт знает как...
Мне понятна его злость. Сколько раз говорилось и писалось: марши совершать скрытно, чтобы противник не мог увидеть или узнать направление движения частей, а вот сегодня мы маршируем на виду у немцев.
Вспоминаю слова Попеля о том, что противник всё время меняет направление главного удара. Это объясняет мне, почему нам приходится совершать марш то к фронту, то от фронта, но не могу помириться с тем, что в этих разъездах мы несём большие потери от немецкой авиации.
Мои тяжёлые мысли обрывает крик Кривули:
- Впереди по курсу "юнкерсы"!