Позади нас по шоссе быстро прошла уже вторая группа 11ШПКХ тяжелых машин. Ясно, что они спешат к мосту. Значит, мне можно не возвращаться туда до конца боя.
Фролов вытирает флажком пот на лице, потом призывно машет мне, показывая вперёд, и что-то радостно кричит. Верно, приглашает меня следовать за собой. Разворачиваю танк. Командир второй моей машины Смирнов повторяет мой манёвр. Но почему не следует нашему примеру командир третьей машины Зубов?
Из пылающей рощи грянула танковая пушка. Над самым ухом просвистел снаряд. С задней части башни Фролова посыпались искры. Фролов качнулся и упал внутрь машины. В то же мгновение ответила пушка Зубова. На опушке рощи из кустов, ещё нетронутых пожаром, потянулся дымок, вспыхнуло пламя. Молодец Зубов! А я-то, я-то хорош! Решил, что с засадой в роще покончено. Счастье, что немец не выдержал огневой бани и выстрелил минутой раньше. В следующий раз буду помнить это и, не обстреляв подозрительное место, не повернусь к нему спиной.
Мы тесним последнюю группу немецких танков. Танк Фролова идёт со мной рядом. Фролов ранен. Он часто делает короткие остановки, перевязанная голова его ныряет в люк, раздаётся выстрел, и почти всякий раз при этом один из немецких танков пускает в небо дымную слезу.
Не задерживаясь, рвёмся к речке. Вот блеснул на воде розовый отсвет пожара, а на нём тёмным пластырем понтонный мост.
Так вот ещё откуда пришли немцы!
Хорошо. Закроем и этот путь.
Немецкие танки, спеша перебраться на тот берег, сгрудились у моста. Фролов вырывается вперёд, останавливается сбоку, в лощине, и первым выстрелом поджигает танк на мосту. Следующий танк, пробираясь на ту сторону, хочет столкнуть горящий, но ещё снаряд - и он гибнет, прочно закупоривая мост. Экипажи немецких танков вываливаются из люков и опрометью бегут к реке. Я вылавливаю на прицел отдельные немецкие танки, но мне жалко бить их - могут пригодиться нам.
Всё кончено. С западной стороны немцы взрывают мост, чтобы оградить себя от преследования. Я оглядываюсь назад, на поле боя. В густеющих сумерках бушует море огня. Горят деревья, кусты, копны сена, зелёная рожь, железо танков. На меня пышет жаром, как из открытой печи. Между горящими немецкими танками разъезжают два КВ. При артиллерийских налётах противника они лениво постреливают за реку, как будто отплёвываются от немцев. Они презрительно подставляют немцам свои борты: их броня неуязвима для обычных танковых пушек противника.
Среди горящих у моста немецких танков есть и подожжённые мною, меня тянет к ним. "Неужели это я уничтожил их?" Не могу поверить такому счастью, оно мне кажется слишком большим, невероятным. Помню, как в детстве я долго бился, пытаясь сделать детекторный радиоприёмник, а когда, наконец, в пионерском отряде с помощью товарищей удалось смастерить его, не верилось, что этот настоящий радиоприёмник сделал я, и всё тянуло к нему: уйдёшь - и сейчас же обратно, хоть посмотреть на него ещё разок. Так и тут. Отойдёшь от изрешеченного снарядами немецкого танка и под каким-нибудь предлогом возвращаешься, опять стоишь и любуешься свой работой.
Когда вернулся Кривуля со своим взводом, мы уже сосредоточились в роще вместе с батальоном Мазаева. После моего ухода Кривуле, кажется, пришлось очень тяжело, немцы чуть было не ворвались на мост. Положение спас командир дивизии, явившийся в местечко со своими штабными КВ. Кривуля говорит, что Васильев похвалил нас за то, что мы проявили инициативу, захватили мост на Каменку. Теперь я думаю, что, кажется, сделал ошибку - не надо было уходить. Ведь если бы не Васильев, мы потеряли бы мост и Кривуля не вернулся бы живой со своими экипажами. Погорячился я, кинувшись в атаку. Пока я размышлял об этом, танкисты закончили заправку машин боеприпасами и горючим, некоторые уже успели получить горячий обед и, стоя у своих машин с дымящимися котелками, обменивались впечатлениями.
Старшина Смирнов пригласил меня пообедать в компании. У меня давно горела душа по чаю, и я присел к обедавшей группе танкистов. Разговор не смолкал. Стволы деревьев, танки, танкисты - всё вокруг в отсветах пожара казалось отлитым из красной меди. Где-то вверху, в чёрном небе, завывают "юнкерсы", - вешают "фонари", порою сбрасывают одиночные бомбы. Танкист в запылённой и задымленной керзовке наливает мне чай в алюминиевую
крышку термоса. На лице его ни бровей, ни ресниц, на щеках вздулись волдыри. Что-то, однако, в нём знакомое. И когда он, протягивая мне кружку, начинает говорить, я узнаю в нем командира горевшей машины старшего сержанта Петренко.
- Непонятно, - говорит он, - откуда взялись здесь немцы.
Старшина Смирнов, прихлёбывая чай, лукаво смотрит на него и иронически замечает:
- Откуда? Из Германии!
- Так это, значит, по-твоему, мы отступаем? - спрашивает Петренко.
Ирония изменяет Смирнову.
- Да, видать по сегодня, что так, - говорит он мрачно. Обгоревшее лицо Петренко морщится. Он с жаром обращается ко мне:
- Товарищ старший лейтенант, в чём дело? Не пойму я. Почему мы ходим по дорогам то туда, то назад. Никто, что ли, не знает, где немцы?
