Я вижу, все насторожились, раненые подняли головы, ждут, что скажет Кривуля. Хватит ли у нас танков в тылу, чтобы все безмашинные танкисты получили новые машины? А если нехватит - что тогда, как будем воевать дальше без танков?
- Ох, Гадючка, Гадючка, недаром у тебя фамилия такая ядовитая, говорит Кривуля.
- От самого себя не спрячешься, - волнуется Гадючка. - Як технике привык. Без техники для меня не война, а одно мучение. Нет, лучше бы сложить голову в бою... Чи мы волки, що ховаемся в лесу от дневного света, от живой людины, чи мыши, як каже, товарищ колхозник. И где? - У себя же дома. Тошно подумать...
- Это всё с молока, - смеётся Кривуля. - Кувшинчик лишний хватил, вот тебя от него и разбирает.
После четырёхдневной голодухи сегодня утром на одном хуторе мы не рассчитали вместимости наших желудков и опорожнили все кувшины, вытащенные из погребов сердобольными крестьянками, за что в дороге пришлось расплачиваться неимоверными страданиями при каждом толчке машины.
Из дальнейшего разговора мне становится ясно, что происходит с Гадючкой. Дело не в том, что для Гадючки на войне без техники одно мучение, как он выражается, хотя и в этом много правды, а в том, что когда мы сражались, всё было ясно и просто, всеми нами владел один помысел выполнить свой долг, и под давлением обстановки, менявшейся каждый час, требовавшей высшего напряжения всех человеческих способностей, некогда было раздумывать, что и отчего, а сейчас эти вопросы встали. Нет, Гадючка не паникует, он просто не может механически принимать происходящее, как свыше данное, независимое от него - это против его существа, - он чувствует себя виновником, и никак не может понять, в чем состоит его вина. Вот что мучает механика. Это мучает всех нас. Кривуля так и понял его. Не отвечая на ядовитый вопрос, что теперь будет с танкистами, он перевёл разговор на тему о том, что "в жизни и на войне, как на длинной ниве, всё может случиться", что война застала нас на дороге, "из-за угла", а всё-таки под Дубно мы набили Клейсту морду, и крепко набили.
Да, ещё вчера я говорил себе, что, хотя за десять дней войны мы и оказались далеко от границы, результаты боёв утешительны для нас: ведь потери противника под Дубно не менее чем в два раза превосходят наши. "Если с такими же результатами идут бои на всех участках фронта, это вскоре коренным образом изменит положение", - думал я. Но вот эти два танка, последние два танка, с которыми мы прячемся в лесу, снова подымают передо мной проклятый вопрос. Они с такой же очевидностью свидетельствуют о тяжести происшедшего, с какой должно быть для моряков, потерпевших кораблекрушение, свидетельствуют о том же выброшенные на пустынный берег обломки их корабля.
*
Под вечер Никитин, вернувшись с наблюдательного поста, привёл с собой девушку, убежавшую из села. От неё мы узнали, что в село вошло пять немецких танков "чуть поменьше наших", как она сказала, и что немцы перепились, безобразничают и охальничают. Сначала девушка всхлипывала, прикрывая рукой разорванную на груди кофточку, но не прошло и нескольких минут, как она уже бойко отвечала на наши вопросы и даже кокетничала с Кривулей, который с серьёзным видом убеждал её, что она вовсе не случайно встретила нас здесь, что мы только её и ожидали.
У Кривули тут же возник смелый план, в осуществлении которого эта девушка должна была оказать нам существенную помощь. Надо воспользоваться тем, что немцы пьянствуют, не дожидаясь ночи, внезапным ударом прорваться через село и мимоходом уничтожить немецкие танки. Успех этого плана зависел от того, сумеем ли мы снять часовых, стоящих у моста, раньше, чем они поднимут тревогу. Следовало отвлечь их внимание. Это-то и должна была сделать девушка. Когда Кривуля разъяснил ей, что от неё требуется, и пообещал за это прокатить на танке до следующего села, где живут её родственники, она не только согласилась, но так быстро вошла в предназначенную ей роль, как будто только для того, чтобы сыграть эту роль, она и прибежала к нам в лес. Увлечённая перспективой весёлого приключения с танкистами, она, видимо, забыла о том, что только что вырвалась из рук пьяных немцев.
Мне кажется, что эта девушка совсем ещё не почувствовала того, что происходит. Для неё фашист ещё не страшный враг, несущий смерть и опустошение, а просто пьяный охальник, от которого можно спрятаться в кусты. Больно наблюдать такую наивность, а мне уже не раз приходилось наблюдать её среди наших молодых соотечественников в этом краю, недавно ставшем советским, в этих глухих сёлах и хуторах, пока еще серьёзно не задетых войной.
- Только вот что, - сказал Кривуля, когда механики завели моторы. - Сам погибай, но товарища выручай из беды.
