Я понял, что он напомнил экипажам присягу не потому, что боялся как бы они её не забыли, он хотел подбодрить раненых, которым предстояло прорываться, будучи не защищенными от огня противника броней, прикрывавшей экипажи. Единственное, что мы могли сделать, это замаскировать раненых зеленью. Тут экипажи постарались: так замаскировали раненых, что уже в нескольких шагах от танка их не было видно.
Девушка пошла вперёд, неся на спине узел разного тряпья, собранного и связанного Никитиным.
Достигнув окраины села, мы выдвинулись из-за углового дома. Девушка была уже на мосту. То, что мы увидели, заставило нас раскаяться в своей затее. Один из часовых, закинув
автомат за спину, тащил девушку к реке, должно быть под. мост, а другой подталкивал её.
- Скорей, скорей! - взволнованно заторопил меня. Никитин.
Трудно было сдержаться и не скомандовать Гадючке увеличить скорость, что, наверное, встревожило бы часовых. Я уже чуть было не дал команду, но вдруг заметил револьвер, который держал наготове, выглядывая из башни, Никитин, и понял, что самое главное сейчас - меньше шума. Это же натолкнуло меня на мысль использовать для снятия часовых не пулемёт, как мы думали раньше, а наган.
Занятые девушкой, немцы не обратили внимания на то" что наши танки были замаскированы довольно странно.
Когда мы въезжали на мост, девушка, вырвавшись из рук немца, кинулась нам навстречу. Ни я, ни Никитин не утерпели - высунулись из башни. Немец, преследовавший девушку, перехватил её у самого носа танка. Мы выстрелили одновременно. Я выстрелил в того, который схватил девушку, а Никитин во второго, стоявшего у перил моста и скалившего зубы. Оба немца свалились, кажется, замертво. Никитин, как на крыльях, вылетел из башни, схватил присевшую от испуга девушку и вскинул её на корму, к раненым. Назад, в башню, он вскочил счастливый, улыбающийся, сплюнул на ладони и крикнул:
- Ну, пройдемся, родные, с огоньком!
- С огоньком, с огоньком! - обрадовался Гадючка, который, как только мы выехали из лесу, сразу повеселел.
Наши револьверные выстрелы, слабо прозвучавшие в рёве моторов, никого не встревожили. У ближнего дома стояла грузовая машина. Немецкий солдат потрошил возле неё курицу. Сосредоточенно занятый этим делом, он даже не глянул в нашу сторону, что до глубины души возмутило Гадючку. Скомандовав скорость, я навёл пушку вправо, но в цель навести не успел: Гадючка, рывком прибавив газу, развернул танк и раздавил куроеда вместе с его машиной.
Танк Кривули шёл рядом с моим. Правая сторона улицы - моя, левая - его: таков был уговор. Но так как все пять немецких танков стояли на одной стороне улицы, на правой, нам пришлось поделить их. Немецкие танкисты высыпали из домов, когда один танк уже горел ярким пламенем. Спасаясь от нашего пулемётного огня, они кинулись за дома, в сады и огороды.
Надо было скорее выбираться из села, но пришлось задержаться с последним танком. Он почему-то упорно не загорался, а Кривуля хотел добить его во что бы то ни стало. Наконец, мы покончили с ним и помчались дальше на юг, под спасательный покров наступавшей ночи.
Игнат, сидя на крыле моей передней машины, все время вертел головой. Не забыл ли он намеченные нами по маршруту ориентиры? Оказалось, что ориентиры он помнит отлично, а головой вертит оттого, что вокруг поля, на которых он ещё не так давно батрачил у панов.
- Праворуч! Ливоруч! - уверенно командует он на перекрёстках дорог.
В своей мягкой фетровой шляпе, так выгоревшей, что уже не поймешь, какого она была цвета, в керзовой танкистской куртке, опоясанный и перехваченный крест-накрест пулемётной лентой, он напоминает нам партизан времён гражданской войны, каких мы видели в кино и на картинах. Меня забавляет отношение к нему Гадючки, для которого присутствие на танке человека не в военной форме кажется совершенно недопустимым нарушением порядка. Со своего сидения Гадючке не видно крыла танка, но он ни на минуту не может забыть, что на этом крыле восседает живописная фигура Игната.
- Ну, як там наш дядько, не свалился ще в кювет? - то и дело спрашивает он по переговорному устройству меня или Никитина.
Хотя Игнат уже около недели воюет с нами, был уже и в разведке и в бою, Гадючка ни разу ещё не назвал его "товарищ боец", всё - "дядько" или, это уж как поощрение, "товарищ доброволец".
До Игната эти тонкости не доходят. Фетровая шляпа нисколько не мешает ему чувствовать себя старым солдатом, который уже не первый раз воюет с "германом". Одно только плохо - не отвык ещё он при каждой встрече, кто бы к нему ни обратился, снимать шляпу и низко, чуть не до земли, кланяться сказывается долгая жизнь в панской неволе, и это действует на всех нас неприятно.
