Такое настроение для меня новость. Конечно, если верить комбату, положение его тяжёлое. Всю ночь он слушал, как гудели немецкие машины слева, со стороны Лозовой, а теперь ждет, что вот-вот противник пойдёт в наступление, обойдёт его справа и отрежет от города. Но этой равнодушной усмешки я не могу понять. Под Дубно мы видели людей, поддавшихся чувству страха, растерявшихся, но в общей массе, сражавшейся с непоколебимой стойкостью и упорством, с подлинным величием, вселявшим уверенность даже в робкие души, это были пылинки, которые смахнёшь, чтобы они тебя не запачкали, и забудешь. А это - опаснее, это - ржавчина.
Комбат показал мне приказ, наспех написанный ему кем-то на клочке бумаги: "Упорно удерживать рубеж", и с той же окончательно взбесившей меня равнодушной усмешкой сказал:
- А рубеж - четыре километра на батальон при одной пушечке.
- Да, обеспечение слабое, вряд ли удержите без желания и труда, ответил я и ушел, не попрощавшись.
Всю дорогу до Тарнополя перед глазами, как живой, стоял полковник Васильев, такой, каким он навсегда остался в моей памяти, точно сросшийся с башней танка, с флажком в руке, устремлённый вперёд, к нёсшейся на нас лаве немецких танков. Знал ли он, что в последний раз идёт в контратаку, когда, обращаясь к нам, говорил: "Честь отчизны - наша честь"? Тем, кто сражался с ним и видел его гибель, напоминать об этом уже больше не придётся.
В Тарнополь мы въехали при восходе солнца и громыхании артиллерийской канонады.
На окраине у шоссе, в садах стояло пять танков, вокруг которых суетились люди. Тут же я увидел ремонтную машину. Только мы обрадовались, узнав, что это танки нашего корпуса, как нас постигло жестокое разочарование. Старшина ремонтной летучки сообщил,, что корпус ещё 29 июня ушёл по дороге на Проскуров, а он оставлен здесь только для того, чтобы собрать застрявшие в городе неисправные танки.
Нам не оставалось ничего больше, как разыскивать штаб армии. Старшина сказал, что какой-то большой штаб находится в деревне под Волочиском, и попросил меня захватить с собой три его танка, которые могут идти своим ходом, сдать их штабу для отправки в ремонт. Я согласился, и мы двинулись через город в сторону Волочиска.
Поток машин, подвод и людей не умещался в узких полуразрушенных улицах, усыпанных черепицей разбитых крыш, прегражденных, как шлагбаумами, телеграфными столбами, с которых свисали оборванные провода. Пожара не видно, но кажется, что горит со всех сторон, в городе полно дыма.
Остановившись на одном из перекрёстков, мы увидели несколько вооружённых всадников, сучивших голыми пятками на неоседланных конях. Всадники рысили по тротуару, обгоняя воинскую колонну. Поверх длиннополых домотканных рубах на них были надеты жилеты, а на головах городские шляпы с мягкими широкими полями.
Игнат замахал им и соскочил с крыла танка. Всадники остановились. Поговорив с ними, Игнат вернулся смущённый.
- То наши хлопцы, - сказал он.
Я понял, что Игната тянет к своим,и ответил, что нам остаётся только поблагодарить его за неоценимую помощь.
- Кличут до себя. Сгуртуем загин, да и в лис, - сказал он, как бы извиняясь.
- О, це я приветствую, - воскликнул Гадючка, высунувшись из своего люка. - Добре, добре, дядько, - иди до партизан.
Прощаясь с экипажем обоих танков и ранеными, Игнат каждому пожал руку. Потом, сняв шляпу, он церемонно отдал всем общий поклон, закинул винтовку за спину и с помощью одного из всадников забрался на круп его коня.
Не знаю, куда они отправились и как они представляют себе партизанскую борьбу с немцами. Но на душе сразу стало так, точно я сбросил тяжёлый камень, висевший на мне после неприятного разговора с комбатом.
Только, повернув за угол, мы выехали на центральную улицу, как двигавшийся по ней бурный поток машин и подвод начал вдруг застывать, взбухать, как будто впереди что-то произошло, запрудило дорогу. Мгновение казалось, что поток сейчас хлынет назад, всё сметая и ломая, но он постепенно затихал в каком-то медленном, непонятном круговороте.
Артиллерийский командир, ехавший на лошади рядом с моим танком, протиснулся вперёд, рискуя быть раздавленным, так как машины съезжались всё плотнее и плотнее, вытесняя мечущихся людей и с мостовой и с тротуаров, выжимая их наверх, заставляя вскакивать на подножки, цепляться за борта. Прежде чем я понял, в чём дело, уже не видно было ни машин, ни грузов, наполнявших их кузова. Всё скрыла тысячная толпа. Она поднялась над потоком машин, замерла, вытянув головы в странной тишине, которую, казалось, не нарушал грохот канонады и взрывов. И вдруг я услышал вырвавшийся из хрипа висевшего на балконе репродуктора знакомый голос с мягкой, неповторимо доброй интонацией: "...если... лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия... будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма".
