Во дворе загородного дома «Баг-и-Шахи» (можно перевести — «царский сад») в тени галлереи стоял бритый наголо человек в визитке. Он курил сигаретку; вокруг стояли матросы и смотрели, как афганский слуга отгонял мух от его голого черепа. Это был врач генерального консульства, Гуго Дэрвиз, австриец из бывших военнопленных, бывший венский студент, славный малый, хороший товарищ, но по внешности типичный немецкий бурш. Он уже однажды был в Кабуле и в Персии и потому считался у нас признанным ориенталистом.
Он любил поговорить, говорил много и довольно бессвязно, с некоторым трудом справляясь с русским языком, прищелкивая языком и пальцами, когда не сразу находил нужные слова. Изумляясь и недоумевая, издали смотрел на него секретарь консульства и в десятый раз задавал себе вопрос, имеет ли право советский служащий вынуждать афганского слугу отгонять от себя мух и нет ли в этом унижения человеческого достоинства. Но так как было известно, что данный слуга есть переодетый полицейский, то можно ли говорить о человеческом достоинстве полицейского? «Престиж, — между тем философствовал доктор Дэрвиз, — я имею в виду, то-есть я хотел бы сказать, дело в следующем…» И он щелкал языком и пальцами. «Восток, как таковой, есть восток. Я имею в виду престиж. То есть дело в том, что…» Дальше следовали подкрепленные историческими фактами и ссылкой на авторитет Кэрзона и знаменитого ориенталиста Бартольда разъяснения разницы между пушечным салютом в двадцать один и сто один выстрел и разъяснение, кого именно следует титуловать «дженаби», а кого «азрет али», и далее еще — о том, что ни в коем случае нельзя справляться у афганца о здоровьи его супруги, потому что это абсолютно неприлично с тонки зрения мусульманина. Матросы и сотрудники полпредства слушали лекцию о престиже европейца в суверенных государствах Средней Азии, а афганский хан, уездный хаким — начальник Сабзевара, величественный и равнодушный, сидел на ковре у дверей комнаты доктора. Хан был болен венерической болезнью и сделал в этот день пятьдесят километров, чтобы посоветоваться с «дженаби доктор саиб».
Узкая каменная лестница, завиваясь винтом внутри башни, вела в крытую галлерею, огибающую дом со всех четырех сторон. Галлерея напоминала палубу речного парохода, и сам дом был похож по форме на двухэтажный речной пароход с флагштоком на плоской крыше. От главного фасада дома к городским воротам вела широкая дорога. Перед домом, на рисовых полях, работали тихие и покорные крестьяне. Когда всадник проезжал по дороге, они поднимали руку козырьком к глазам, совершенно как жнецы на наших полях. Рассмотрев герб Афганистана на шапке, низко кланялись, приложив руку ко лбу. Мы называли эту гладкую как стол и пустынную дорогу Елисейскими полями. Однажды в день здесь проезжал крестьянин верхом на ослике. Осел не торопясь переставлял стройные ножки, а хозяин пронзительно, на одной ноте, пел песню и покалывал ослика шилом в зад — нормальный способ понукания. На сухой и злой горной лошади проезжали афганец и женщина, закутанная от головы до ног в сиреневое покрывало. Лошадь шла чуть-чуть боком, мелкой иноходью, афганец сидел в седле как в кресле и слегка дремал, и конец его чалмы развевался в воздухе. Женщина сидела у него за спиной легко и непринужденно с привычной, врожденной грацией. И все. Часы и дни, и недели, и месяцы — широкая пустынная дорога, башни, рисовые поля, бурые горные склоны. Афганские часовые, конвой консульства, стащив с себя штаны и башмаки, в форменных куртках и белых шароварах, дремали на пороге караульной будки. Рисальдар Худабаш-хан, комендант консульства, иногда, выходил к воротам и нюхал смятую розу или играл четками. В глазах у него была меланхолия и равнодушие к окружающему.
Но пока караван был в Герате — сто лошадей бряцали сбруей, кусались и ржали вокруг дома, орали каракеши, жарился плов и стоял такой гам и рев, что матросы называли это место «сорочинский ярмарок».
