В конце прошлого века промелькнуло беглое сообщение о пропаже тетрадей с полежаевскими стихами. Но ковровские старожилы и ныне упрямо утверждают, что видели тетради со стихотворениями Полежаева еще в 1939 году. Конечно, стихи Полежаева расходились в многочисленных списках, и трудно сказать, выплывали ли на белый свет шагановские тетради или они безвозвратно утрачены.
У подножия старых владимирских холмов находится высокое здание, в котором разместился местный архив — замечательное собрание документов, рукописей, уникальных книг. Фонды архива уже немало послужили для создания интересных монографий, статей, публикаций. Но главные дела еще впереди. К десяткам и сотням документов еще не прикасалась рука исследователя. Они лежат, словно материки, ждущие открывателей.
Не знаю, как другие, но я всегда прохожу по архивным комнатам с душевным трепетом. В пухлых пронумерованных папках лежат бумаги, которые нельзя без волнения брать в руки. Старинные листы повествуют о судьбах и делах людей, воскрешают забытые предания. Если хочешь составить собственное мнение о прошедшем, обратись к первоисточникам. Вспомним, какое огромное влияние на формирование писательского таланта Алексея Николаевича Толстого оказало изучение деловых архивных бумаг — розыскных актов XVII века. «Эти розыскные акты, — писал Алексей Николаевич, — записывались дьяками, которые старались изложить в сжатой и красочной форме наиболее точно рассказ пытаемого. Не преследуя никаких „литературных задач“, премудрые дьяки творили высокую словесность».
Почитайте хранящиеся в архивах личные дела заключенных в царские тюрьмы. Из тюремных одиночек люди кровью сердца писали «алмазным языком», о котором говорил А. Н. Толстой. Эти письма — богатейший материал для историка, поэта, романиста, художника. Надо сказать, что владимирский архив — один из богатейших провинциальных архивов. Он с полным основанием может быть назван сокровищницей документов.
Несомненно, значительный интерес представляет фонд заводчиков Боташевых, бывших владельцев Гуся Железного. В этом фонде собраны бумаги более чем за полтораста лет! А вот самоуверенный почерк «всей России притеснителя» — Аракчеева, чьи бумаги также попали в местный архив.
Настоящий клад для исследователя — сохранившиеся фонды писателей и деятелей культуры. Этих фондов не очень много, но количество с лихвой возмещается качеством. В фонде писателя Нефедова мы видим письма Салтыкова-Щедрина, Писарева, Глеба Успенского, Плещеева, Майкова, Михайловского, Ивана Аксакова, Стрепетовой, Пыпина, Скабичевского, Стасюлевича, Трефолева, Гайдебурова и многих других. Кроме того, имеются рукописи литературных произведений, материалы по фольклору, этнографии и археологии. В комнате со стеллажами и стеклянными витринами чувствуешь себя так, словно попал в волшебный мир книг и рукописей, где удивляться можно буквально на каждом шагу.
На столе лежит подшивка ленинской «Искры». Эпиграфом к этой замечательной большевистской газете послужили слова из ответа декабристов Пушкину: «Из искры возгорится пламя!»
Здесь можно познакомиться с материалами по истории революционного движения, с интересными документами деятельности Николая Евграфовича Федосеева, Ивана Васильевича Бабушкина, Михаила Васильевича Фрунзе и других замечательных революционеров. Вот написанное в 1909 году письмо от приговоренного к смертной казни Михаила Васильевича Фрунзе, в котором он попросил разрешения сфотографироваться для того, чтобы «иметь возможность отправить фотографические снимки родным».
Нельзя не обратить внимания на обширный список глав из книги «Былое и думы» А. И. Герцена. Переписанный каллиграфическим писарским почерком сборник также включил в себя копии писем В. Г. Белинского к друзьям.
До конца своей жизни Герцен вспоминал годы, проведенные во Владимире, как «чуть ли не самый чистый, самый серьезный период окончившейся юности». В своей книге «Былое и думы», ставшей классическим произведением русской мемуарной литературы, Герцен одну из лучших частей назвал «Владимир на Клязьме». С горечью писал Герцен о том, как покидал он очаровательный город: «В начале 1840 года расстались мы с Владимиром, с бедной узенькой Клязьмой. Я покидал наш венчальный городок с щемящим сердцем и страхом, я предвидел, что той простой глубокой внутренней жизни не будет больше… Мы знали, что Владимира с собой не увезем…»
Недавно в архиве обнаружены новые материалы о пребывании во Владимире писателя-демократа, о его литературной и общественной деятельности.
Среди лиц, описанных Герценом в мемуарах, фигурирует владимирский архиерей Парфений. Его Герцен характеризует следующим образом: «Владимирский архиерей Парфений был умный, суровый и грубый старик; распорядительный и своеобычный, он равно мог быть губернатором или генералом, да еще, я думаю, генералом он был бы больше на месте, чем монахом; но случилось иначе, и он управлял своей епархией, как управлял бы дивизией на Кавказе».
