Сначала он подумал, что отец и мать не очень-то заботятся о своих детях. Его родителей нисколько не беспокоило, что он мальчишкой больше всего любил лазить по тутовнику и воровать ягоды. А когда, свалившись с дерева, он разбил себе голову, и не подумали его лечить. Так и остался у него на всю жизнь глубокий шрам над левой бровью. Чтобы хоть как-то скрыть его, он отрастил волосы подлиннее и начесывал их на лоб, делая прямой пробор. Но кончик шрама все же виднелся. И очень портил его наружность. Только бы школьницы не заметили, а то, пожалуй, станут презирать. Он огорченно вздохнул и отложил зеркало.
Затем он стал досадовать на составителя «Истории Китая», который совершенно не подумал о преподавателе. Этот учебник мало в чем совпадал с «Сокращенным зерцалом», и он не знал, как свести воедино то общее и разное, что было в них. Когда же он увидел листок, вложенный в учебник, то перенес свое негодование на преподавателя истории, который в середине учебного года отказался вести курс. На листке было написано: «Начинать с восьмой главы – “Расцвет и гибель династии Восточная Цзинь”»[205].
Это и поставило его в затруднительное положение, ибо его предшественник как раз закончил лекции по эпохе Троецарствия[206], эпохе, которую он знал лучше всего остального. Голова у него была буквально набита такими историческими фактами, как заключение союза о братстве в персиковом саду[207], убийство Сяхоу Юаня Хуан Чжуном на горе Динцзюнь[208], а также рассказами о хитроумных приемах, с помощью которых Чжугэ Лян запасал стрелы[209], трижды приводил в бешенство Чжоу Юя[210], и многими другими. Для лекций о Троецарствии ему не хватило бы семестра. Да и эпоха Тан[211] ему лучше известна, хотя бы по таким эпизодам, как продажа Цинь Цзюнем[212] своего коня. Так нет, он, видите ли, как назло, должен начинать с Восточной Цзинь! Кто бы мог подумать? Он злобно фыркнул и придвинул к себе «Сокращенное зерцало».
– Эй! Мало тебе издали на девушек засматриваться, так решил в самый цветник забраться?
С этими словами кто-то протянул руку из-за его плеча и потрепал его по подбородку. Но он даже не шевельнулся, сразу узнав по голосу и повадкам подкравшегося сзади Хуана Третьего, старого его приятеля и партнера по азартным играм. Еще неделю назад они вместе пили, играли в мацзян, ходили по театрам, волочились за девушками. Но, опубликовав в один прекрасный день в газете «Дачжун жибао» свою статью «Систематизация истории – долг китайского гражданина», он вдруг понял, что Хуан Третий – человек низшего сорта, попросту говоря – пустое место. Ведь эта нашумевшая статья многим пришлась по вкусу и повлекла за собой приглашение преподавать в школе для талантливых благородных девиц. Поэтому сейчас, даже не обернувшись, он весьма сухо ответил:
– Не болтай чепухи! Я готовлюсь к занятиям…
– А разве не ты говорил Лаобо, что хорошо бы стать преподавателем и полюбоваться на школьниц?
– Да все он врет, этот пес, Лаобо!
Хуан Третий подсел к столу и тотчас же заметил между зеркалом и стопкой книг красную бумагу с приглашением. Схватив листок и тараща глаза, он принялся читать слово за словом:
– Почтенный учитель Гао Эрчу? Это кто же? Ты? Да разве ты переменил имя? – забросал его вопросами Хуан Третий.
Но Гао лишь высокомерно улыбнулся в ответ. Он действительно переменил имя. А что знал этот Хуан, кроме азартных игр? Ведь и по сей день его не интересовали ни новейшая наука, ни последнее слово в искусстве. Где было ему понять глубокий смысл, заложенный в новом имени, если он ничего не знал о великом русском писателе Горьком. Вот почему Гао Эрчу лишь высокомерно улыбнулся, даже не удостоив его ответом.
– Ты смотри, Гань! Брось эту дурацкую игру, – сказал Хуан Третий, откладывая приглашение. – Наша мужская школа уже привела к падению нравов. Так теперь еще вздумали открыть женскую! Трудно даже представить, чем все это кончится. Зачем же тебе впутываться? Не стоит того…
– Ну, ты не совсем прав. К тому же госпожа Хэ так просила, что я не посмел отказаться… – ответил Гао, злясь на Хуана Третьего за клевету на школы, а главное, за то, что он отнимает время – ведь до начала урока оставалось всего тридцать минут – часы показывали половину третьего.
