– Но разве почтительность и преданность – не великие женские добродетели! Так что можно, на худой конец, и без стихов…
– Ты сам отлично знаешь, что это уже не то! – энергично запротестовал Вэйюань, подбегая к Сымину и тыча в него растопыренными пальцами. – Надо, чтоб сочиняла, – так интереснее.
– Мы дадим в газете название этой темы, сопроводив его пояснением, – сказал Сымин, отбиваясь. – Этим мы, во‑первых, воздадим должное почтительной дочери, а во‑вторых, пользуясь случаем, подпустим шпильку обществу. Ведь до чего дошло: я долго стоял и наблюдал со стороны – хоть бы один подал ей медяк, вот как все очерствели!..
– Эге, старина, – опять подбежал к нему Вэйюань, – да это ты, никак, в мой огород? «Перед лысым монахом костишь бандита за лысину»? У меня, как назло, ничего при себе не было – вот и не подал.
– Только не принимай это в свой адрес, – сказал Сымин, отмахиваясь от него, – ты, разумеется, не в счет, и речь не о тебе. Дай мне досказать: этих нищенок окружила целая толпа – и все только отпускали шуточки, причем без всякого стеснения. А два каких-то лоботряса и вовсе распоясались – один другому говорит: «А что, Афа, купить пару кусков мыла да всю ее как следует надраить и отмыть – и будет что надо». Подумай только, этакое…
– Ха-ха-ха! Пару кусков! – раздался вдруг громоподобный хохот Даотуна. – Мыла купить, ха-ха-ха-ха!
– Даотун, Даотун, да не кричи же так, – испуганно забормотал Сымин.
– Надраить!.. Ха-ха-ха!
– Даотун! – Лицо Сымина потемнело. – Мы говорим о деле, а ты гогочешь так, что в голове звенит. Послушай: эти две темы мы сейчас же отошлем в редакцию, чтобы их завтра же напечатали. Очень прошу вас обоих взять это дело на себя.
– Конечно, конечно, разумеется, – с готовностью откликнулся Вэйюань.
– Ха-ха-ха, отмыть, надраить… хи-хи-хи…
– Даотун!! – рявкнул Сымин в исступлении.
Даотун осекся и затих. Втроем они составили пояснение. Вэйюань переписал его на почтовую бумагу и вместе с Даотуном помчался в редакцию. Сымин проводил их со свечой до ворот. В дом он возвращался слегка обеспокоенный и, прежде чем войти, постоял в нерешительности у порога. А когда вошел, ему сразу бросился в глаза маленький зеленоватый брусок мыла, лежавший посреди обеденного стола; золотая печать на обертке ярко блестела при свете лампы; вокруг печати вились тонкие узоры.
Сюэр и Чжаоэр играли, забившись под стол; Сюэчэн рылся в словаре. Позади, в самом удаленном от лампы, полузатененном углу комнаты, на стуле с высокой спинкой, Сымин увидел жену: на ее безжизненном, одеревеневшем лице с невидящими глазами не было никакого выражения.
– Надраить… Бесстыдники…
Еле слышно прозвучал у него за спиной голос Сюэр, однако, обернувшись, он не заметил ни малейшего движения – только Чжаоэр терла пальчиками лицо.
Не зная, куда деваться, Сымин потушил свечу и вышел во двор. Прохаживаясь взад-вперед, он опять, забывшись, разбудил курицу с цыплятами – пришлось ступать осторожнее и держаться подальше от курятника. Наконец из столовой лампу унесли в спальню. Он видел, как лег на землю лунный свет, укрыв ее белым покрывалом без единого шва, а среди облаков – как блюдо из яшмы без малейшей щербинки – показалась луна.
На душе было тоскливо: он чувствовал себя таким же горьким, бесприютным сиротой, как та почтительная девушка. В эту ночь он заснул поздно.
Однако наутро мыло пошло в дело. Поднявшись позже обычного, Сымин увидел, как жена, склонившись над умывальником, трет себе шею; за ушами вздымалась густая, высокая пена – никакого сравнения с жиденькой, белесой пеной от мыльного корня, которым она до этого пользовалась. С той поры от жены Сымина постоянно исходил неуловимый запах, похожий на оливковый. Полгода спустя он сменился другим – этот, по словам свидетелей, напоминал уже аромат сандалового дерева.
На одной из улиц самого лучшего района в западной части города в это время дня было совсем тихо. Пылающее солнце стояло еще невысоко, но песок на дороге уже ярко сверкал, томительный зной наполнял воздух; лето было в самом разгаре. Собаки брели, высунув языки, и даже старые вороны на деревьях разевали клювы, с трудом дыша. Правда, издалека доносился резкий стук медных чарок друг о друга, напоминая о компоте из чернослива и вызывая даже иллюзорное ощущение прохлады. Промежутки между этими ленивыми металлическими звуками делали тишину еще более глубокой. Слышен был только топот ног, – это безмолвные рикши словно стремились поскорее убежать от жгучего солнца над их головами.
– Горячие пирожки с начинкой! Только что с пару… – кричал толстый мальчишка лет одиннадцати – двенадцати, стоявший перед лавкой у дороги, сощурив глаза и скривив рот. Голос его, уже охрипший, был словно усыплен этим длинным летним днем. На старом поломанном столе, подле которого стоял мальчишка, лежало двадцать – тридцать круглых пирожков с начинкой, совершенно холодных.
– Ээ-й! Пирожки с начинкой, горячие…
