Есть приятность в осеннем дожде и граде, если они стучат по дощатой крыше.
Утренний иней — на темных досках крыши. И в саду!
Солнце всего прекрасней на закате. Его гаснущий свет еще озаряет алым блеском зубцы гор, а по небу тянутся облака, чуть подцвеченные желтым сиянием. Какая грустная красота!
Всего лучше предрассветный месяц, когда его тонкий серп выплывает из-за восточных гор, прекрасный и печальный.
«Шестизвездие»[354]. Звезда Пастух[355]. Вечерняя звезда. Падучие звезды[356], что навещают нас по ночам, довольно любопытны. Но лучше бы у них не было такого длинного хвоста!
Я люблю белые облака, и пурпурные, и черные… И дождевые тучи тоже, когда они летят по ветру.
Люблю смотреть, как на рассвете темные облака понемногу тают и становятся все светлее.
Кажется, в какой-то китайской поэме сказано о них: «Цвет, исчезающий на заре[357]…»
До чего красиво, когда тонкое сквозистое облако проплывает мимо ослепительно сияющей луны!
Искры.
Вороны суматошно клюют на дощатой крыше приношение богам, рассыпанное там монахами перед утренней трапезой.
Большое стечение паломников в храм Киёмидзу в восемнадцатый день каждой луны.
Гость внезапно прибывает в дом, когда сумерки уже спустились, а огни еще не зажжены. Все приходят в волнение… Но воцаряется еще бо̀льшая сумятица, если это прибыл хозяин дома из далекого путешествия.
По соседству возник пожар… Правда, у нас не загорелось!
Высокая прическа простых служанок.
Изнанка кожаного пояса, украшенного рисунками в китайском духе.
Манеры Святого мудреца.
Жрицы, читающие моления богам[358].
Лодочные гребцы.
Стражники, охраняющие дворец во время грозы.
Борцы.
Теперешние младенцы лет трех от роду.
Женщины, что возносят молитвы богам о здравии и благополучии ребенка или помогают при родах.
Ведунья первым делом[359] требует принести все, что нужно для молитвы. Кладет целую стопку бумаги и начинает кромсать ее тупым ножом. Кажется, так и одного листка не разрежешь, но этот нож у нее особый, и она орудует им изо всех сил, скривив рот на сторону.
Нарезав много зубчатых полосок бумаги, она прикрепляет их к бамбуковой палочке. Но вот торжественные приготовления закончены, и знахарка, сотрясаясь всем телом, бормочет заклинания…
Вид у нее при этом многомудрый!
Потом она пускается в рассказы:
— Недавно в том-то дворце, в том-то знатном доме сильно захворал маленький господин… Совсем был плох, но призвали меня — и болезнь как рукой сняло. За это я получила много щедрых даров. А ведь каких только не призывали ведуний и заклинателей! И все без пользы. С той поры ни о ком другом и слышать не хотят, меня зовут. Я теперь у них в великой милости.
При этом выражение лица у нее не из самых приятных.
А еще напускают на себя умный вид хозяйки в домах простолюдинов.
И глупцы тоже. Они очень любят поучать тех, кто по-настоящему умен.
Корабль на всех парусах.
Годы человеческой жизни.
Весна, лето, осень, зима
Дни зловещего предзнаменования[360].
Как понемногу стареет его мать.
Как неприятны люди, которые не соблюдают вежливости в письмах! Плохо, если в каждой строке сквозит высокомерное пренебрежение к людям.
Но не стоит все же совершать ошибку другого рода, употребляя чрезмерно подобострастные выражения, когда пишешь человеку, положение которого вовсе того не требует.
Что и говорить, оскорбительно самой получить неучтивое письмо. И даже если такое письмо получат другие, живо переживаешь чужую обиду.
Но разве это относится только к письмам?
Как не возмутиться, если с тобой разговаривают бесцеремонно, не соблюдая правил учтивости? А тем более гнев берет, если так осмеливаются говорить о высокопоставленных лицах.
Меня коробит, когда жена говорит о муже в неуважительном тоне.
Зачастую слуги, сообщая гостю о своем господине, употребляют чересчур почтительные слова: «его милость соизволили», «его светлость повелели»… Это дурная манера! Невольно думаешь: «Вот уж не к месту! Достаточно было бы сказать: „Господин мой изволил то-то и то-то…“»
Иному человеку можно бы сделать замечание:
— Ах, что за тон! Как грубо! Зачем вы так неучтиво разговариваете?
Но и он сам, и окружающие только станут смеяться.
Заметив свой промах, человек начнет шутливо отговариваться:
— Что за мелочные придирки!
Фамильярно, без тени смущения, называть придворных сановников и государственных советников просто по именам, не титулуя их, — недопустимая вольность.
