Особенно когда это дым пороховой! Радуюсь, что здоровье графа поправляется. Мы было приехали сюда погостить на несколько дней и на прощание со своими и нашли все ужасы природы в этом благорастворенном и прославленном Баден-Бадене. Снег, град, дождь, мороз, буря. Мерзнем в комнатах и только молим Бога, чтобы такая погода и втрое хуже угостила наших черноморских и балтийских заезжих приятелей. Нельзя не злобствовать и не жестокосердствовать в нынешних обстоятельствах. Тут уже не до филантропии и не до милых ближних.
Я очень рад, что «Письма ветерана» вам понравились, хотя и критикуете в них кое-что. Но, помилуйте, как же не имеем мы исторического права на Восточное наследство, когда оно сделается выморочным? Не говорю уже о семейных отношениях царей наших с восточными царевнами, о гербе нашем, но главное дело: церковь. Из Восточной империи она одна уцелела, и душа этой церкви к нам перешла. Там остается один ее труп. Знаю, что правительство наше не хочет присвоения Царьграда. И, может быть, оно и право. Но история хочет, чтобы со временем Царьград был русский. И воля ваша, она права.
Неужели, когда поганая феска слетит с головы Востока, мы отдадим эту голову бумажному колпаку какого-нибудь немецкого принца, как отдали возродившуюся Грецию нашему карлсбадскому приятелю, царю Афанасию? Нет, этому не бывать. Греки – братья наши. Как же не иметь нам исторических прав? Да вся история наша есть не что иное, как развитие этого права! Это не только наше историческое право; еще более это наша историческая обязанность.
Я не говорю, что следует зарезать пожизненного владельца, чтобы скорее завладеть имением его. Но если и когда владелец этот честным манером околеет, то не можем допустить, чтобы кто другой сел на его место, а чтобы не дать другому сесть, одно средство: сесть самому. Другого, воля ваша, ничего не придумаешь.
А пока вот вам мои последние стихи, долг мой князю Горчакову. Я послал Плетневу много других стихов, чтобы отпечатали их особенной книжечкой в пользу нижних наших дунайских чинов. Поручаю их вашему милостивому попечительству.
Через несколько дней отправимся в Дрезден, где должны мы съехаться с Тютчевой и передать ей Лизу Валуеву.
Писал Горчакову. Послал стихи Ганке.
Приезжала Столыпина из Карлсруэ. Холод, дождь, ветер.
Пишу Булгакову: «Второстепенные и маленькие немецкие державы вообще за нас. Зато две большие державы ставят себе за честь стоять гайдуками на запятках кареты, в которой изволят прогуливаться их величества Гришка Отрепьев и Виктория-Марина».
Смешение теней и сияний на горах меня всегда восхищает.
Вчера выехали из Бадена и приехали в четверг ночевать в Гейдельберг. Видел графиню Гурьеву, у нее – сына и графа Григория Шувалова.
Вчера приехали во Франкфурт. Видел Глинку. Был у баденского генерала Крига, который перевел стихи мои баварскому королю. В Гейдельберге встретил у Гурьевой парижского священника.
Писали Анне Тютчевой. Получили вчера письмо от Павла с известием о рождении сына.
Прусский король давал обед в честь и в день рождения английской королевы. Очень нужно. А она празднует ли его рождение?..
Бельгард говорил мне, что Растопчин в Париже ел один рис.
С многих сторон доходит, что австрийская армия вовсе не желает войны против нас, и в том числе и генерал Шлик.
Здесь проездом Пурталес из Царьграда. Он хорошо знает Турцию и уверен, что ей ни в каком случае несдобровать; но, кажется, он принадлежит той партии, которая при этом случае хочет ослабить и Россию.
Писал Ганке с Трубецким. Говорят, что англичане и французы обещают Австрии протекторат Дунайских княжеств.
Дандас в донесении своем адмиралтейским лордам говорит, что русским корпусом, осаждающим Силистрию, командует великий князь Константин!!!
Грустно читать газеты. Знаешь, что мы не можем наносить скорые и решительные удары, а все-таки больно видеть, что дела наши не подвигаются, а многое и раздвигается.
Газеты говорят о ранах, полученных Паскевичем и Шильдером. Что-то нет нам счастья. Большая неустрашимость, примерное самоотвержение, но нет блистательных ударов. После Синопа и Баш-Кадык-Лара мы заговелись, а в нашем положении нужно поражать мнение блестящими успехами.
Письмом Александрины Толстой подтвердилось печальное известие о смерти милого Андрея Карамзина. Я был зловещим поэтом. Бог не благословил моей песни. Грустно и тяжело.
Приехали князь Воронцов и графиня Шуазель.
Бедный Андрей! В донесении о деле, в котором он был убит, заключается род посмертного выговора ему.
Вчера Воронцов получил известие о новой победе Андроникова. День рождения императора. Был у обедни в латинской церкви.
Сегодня Петра и Павла. Вечером у Воронцовых.
