Он проскочил знак «стоп» на Камино, потому что иначе было нельзя, и никто не заметил. Вокруг – ни одного полицейского. Так что катил он по Камино на двадцати пяти[20], наполовину оттесненный к кромке. В таком случае, доведись ему неожиданно остановиться, за дальнейшее продвижение надо будет побороться. Пятеро ребят в «Шевроле» с низкой посадкой сбавили ход, двигаясь за ним, опустили стекла в окнах, принялись обзывать его и котиком, и мохнатиком, и кисой, и слабаком. Спрашивали, не сходить ли ему на курсы вождения. День выдался хуже многих, но в целом мало чем отличался от обыденной рутины.
Единственное, что Мэтт ненавидел больше дороги на работу, это возвращение домой и выслушивание ругани, мало чем отличающейся от драки. У него была палатка в заросшем заднем дворике на тот случай, если дела пойдут и впрямь из рук вон. Ему было девятнадцать, он понимал, что ему нужно собственное жилье, только не так-то это легко. Все хотят плату вперед за первый и последний месяц, никто не желает платить больше четырех с четвертью долларов в час никому, кто еще не дорос до двадцати лет.
Он выкатил к себе на дорожку и заглушил мотор. Поставил мотоцикл в центре стояночной стойки. Уже оттуда ему было все слышно, но он все же пошел внутрь. Каждому надо где-то быть, а Мэтт был дома.
Потом в столовой увидел письмо. Он еще никогда не получал писем. А это пришло от человека, о котором он даже не слышал. Ида Гринберг. Странно. Большой толстенный конверт. Почта принесла ему кипу страниц от Иды Гринберг.
Кто бы она ни была.
Знаете, что такое «странно»? Странно, это когда ты для других значишь намного больше, чем они когда бы то ни было значили для тебя. Я хочу сказать: намного-намного больше. Как жизнь на двух совсем разных планетах.
В таких делах я уже привык быть стороной страдающей. В свой первый год учебы в средней школе я по самые уши влюбился в девчонку. Звали ее Лаура Ферли. Бывало, лежал ночью в постели, произнося ее имя – мысленно, раз за разом. В ящике стола хранился карандаш, что она обронила в коридоре. Я держал его в маленькой коробочке обернутым в мягкую бумагу. Это, я говорю, было странно. Походило на какое-то, дьявол бы его взял, святилище или еще что. Еще я вырезал три ее фотки из школьного ежегодника и вставил в рамочку. Я с Лаурой так никогда и словом не обмолвился. То есть даже не поздоровался ни разу. Что-то не помнится, чтоб я хоть раз в глаза ей посмотрел. Зато желал всю жизнь прожить с нею. А если не получится, то думал, что всю жизнь проведу в мыслях о том, как у меня не получилось. А потом порой вдруг в голову приходило: узнай она про все про это, ё-моё, то-то удивилась бы.
Наверное, спросила бы: «Это какой Мэтт?»
Я не говорю, что считаю, будто миссис Гринберг была влюблена в меня, тут другое. Просто это странно. Я никогда не уделял ей внимания больше, чем любому другому покупателю в магазине. Вот только имя ее знал. Только говорил: «Здравствуйте, миссис Гринберг. Как чувствуете себя сегодня?»
Святые угодники. До чего ж ужасно одиноко ей, наверное, было.
