Я оттолкнулся шестом от берега и тотчас взялся за парус, и лодка пошла. Я направил ее кормовым веслом на середину Свири. Подтягивал за веревку парус, поворачивал его к ветру. Ветер давался моим рукам, все шибче бежала лодка. Она подымала нос и легко забиралась на волны и переваливала через них. Корма отвесно соскальзывала с водных бугров. Я видел бронзовеющую на солнце воду вровень с бортами, но это было не страшно мне. Волны все отставали от лодки.
Мое лицо было мокро от брызг, я правил, лодка слушалась самого малого поворота весла. Я гарцевал, мчался в прекрасном и яростном мире. Я думал, что надо всегда, всегда мне себя подставлять под ветер, под бурю, и шептал стихи Блока: «И вечный бой! Покой нам только снится... сквозь кровь и пыль... летит, летит степная кобылица и мнет ковыль...»
Веньки не было вовсе видно за парусом. Я забыл про него.
Направил лодку в Оятское Устье, и ветер задул в правый борт. Я отпустил немного веревку, и парус послушно повернулся к ветру, ничуть не увял. Я теперь свободно владел снастями, поигрывал парусом и веслом.
...Напротив своей избы на причальных мостках меня дожидался Кряквин. Завидел парус издалека. Вместе с ним к Ояти пришла и его молодая жена. Я проплыл мимо них. Потом уже стал заворачивать к берегу. Лодка охотно и чутко исполняла мою волю. Венька не подавал голоса, может быть, спал. Я еще ослабил веревку, чтобы парус помог моему повороту. И он помогал. Но вдруг парус рванулся и выхватил веревку из рук. Его захлестнуло на сторону. Райна ударила Веньку, и он закричал. Закричали в два голоса начальник рыбацкой артели Кряквин и его молодая жена.
Венька меня провожал на поезд, спросил:
— Ты узнай в Ленинграде, там есть ремесленное училище или че? На рабочего чтобы учиться. Четыре класса у меня кончены, сегодняшний год в пятый пойду, если че дак... В заводе мне нравится, чтобы рабочим... Ты узнай, у вас там должно такое училище быть. Ты мне напиши, я марку тебе обратно в конверте вышлю.
В Ленинграде я стал прочитывать на стенках все объявления о приеме в училища и на курсы. Объявлений таких было развешано полным-полно. Я написал Веньке, и он мне прислал письмо, сообщил, что приедет сразу, как соберутся деньги на поездку, а деньги будут, когда заколют борова и продадут мясо.
Венька приехал вечером, за спиной у него был подвешен на матерчатых лямках новенький, видно сшитый в дорогу, из холстины мешок. Войдя, Венька снял и уложил свой багаж на пол. Тут же он поместил кацавейку и шапку.
Мы усадили Веньку пить чай за нашим семейным столом, моя бабушка потчевала его вареньем, но он говорил: не надо. Попив немного, собрался куда-то идти. Удержать его было нельзя. Он сказал:
— Сходить нужно в одно место. Тут недалеко...
Вернулся Венька с бумажным кульком в руке. Кулек торжественно принес к столу:
— С вашим сахаром попили, теперь с моим попьем...
После чая Венька снова стал снаряжаться куда-то идти.
— Нужно дядьку проведать, — сказал, — мне мама велела гостинцы свезти...
— Адрес-то есть у тебя?
— Людей спросить, дак покажут, — сказал Венька. — Не доезжая Ленинграда он живет. Корову держит. Найду-у.
Я сказал Веньке, что он не найдет своего дядьку, как бы громко ни мычала дядькина корова.
— Че ли уж люди не покажут, — сказал Венька, — знать же должны, которые живут постоянно...
— Ну иди, иди, — махнул я рукой, — дуй, ищи! Только мой адрес не потеряй. А то ведь заблудишься, как котенок, в Ленинграде один пропадешь.
— Не-е, — сказал Венька, — сегодня ходил, дак все запомнил. Которы улицы так идут, а которы так... Просто найти.
Он вернулся поздно. На приготовленную ему постель не лег. Разложил на полу кацавейку, а в голову взял свой мешок, в нем, должно быть, хранился гостинец для дядьки...
Утром мы с Венькой пошли по записанным мною адресам ремесленных училищ, производственных курсов и школ. Из тихого переулка, в котором я жил, мы попали на средней ширины улицу, а потом на проспект. По проспекту шел трамвай.
— Вот на трамвае — сказал я Веньке, — мы с тобой и поедем.
Венька стремглав оторвался от моего локтя и побежал за уходящим трамваем. Он догнал его и толкнулся в задраенный красный борт... Веньку отбросило от трамвая... Тут я его догнал и схватил. Мне было слышно, как трубят у меня за спиной троллейбусы и машины, как негодует и ненавидит нас с Венькой проспект. Мне было дурно от страха за Веньку, за неумелую его жизнь. Опять побывала рядышком с Венькой, в нескольких сантиметрах от бедовой его головушки, смерть. Опять я был виноватый... Я сгреб Веньку и потащил на панель. Он был ростом чуть повыше моего кармана.
— Куда ты поперся? Тебя ведь чудом не задавило... — сказал я Веньке тихим голосом. Громко кричать на него я не мог, до того утомился от страха.
Глаза у Веньки были такого цвета, будто их только помыли. Еще капли дрожали в глазах. Он посмотрел на меня и проурчал:
— Сам велел, дак... Эва на трамвае поедем, говорил... я и побег, а то бы уехал трамвай-от...
