мир, порубленный на индивидуальные и всё более расползающиеся по уровню комфорта и доходов клетушки – должен где-то заканчиваться и переходить в свою противоположность. и воспитание через коллективно-распределённую деятельность – самое лучшее, а когда оно и в едином идейном устремлении ведётся, что посчастливилось нам не просто видеть, а впитать, так это вообще мечта и роскошь, ради которой у Росатома уж точно найдутся средства. важно только идейно понять, какая непреходящая ценность скрыта в этих заросших пространствах.
я не стал возвращаться той же дорогой, я поехал вперёд и правее – к обещанной, но несостоявшейся «Зарнице», – посмотреть, понять, что же это была за перспектива, этот тогда окружающий неизвестностью и порядком чужеватый и огромный мир полей, колхозов, лесов… и холщовый запах недавно убранных, скошенных, но не подобранных силосных культур (точно, как в пыльных полях Турции, в Дидиме) прянул в жадные ноздри велосипедиста нежданною наградой. и травянистая дорога загадочно, извилисто и вниз, срывая тормоз, вывела меня через садовые участочки петлёй на тот самый поворот к лагерю и заводу, почти к Ярославке (удивительно, как мы не слышали её гула из лагеря – меньше было машин в 1984-м, не было такого количества фур и прочих крупных автомобилей)… и я поехал вдогонку солнцу и тёплому дню, словно боясь, что силы нужных для обуздания велосипеда мышц иссякнут с сумерками.
где-то севернее лагеря, сгустившись для «зарниц» нескольких поколений, уверен, – лес обязательно превращается в тот песчаный обрыв над Ворей в районе исконного Радонежа, который казался мне ещё ранее, в дошкольные годики – краем света со стороны Калистово… если бы отважился сбежать из лагеря или во время «Зарницы» – я обязательно пришёл бы туда, только снимали дачу уже не в Калистово, а у тёти Майи ашукинской.
холщовый запах так и стоит в ноздрях: эта ещё не вся располосованная на частные куски земля говорит с нами, чего-то умного ждёт от нас – может, когда придут помогать колхозам традиционно пионеры? (нам обещали и выезд в колхоз, только я в ту смену не дождался, а состоялось это уже в «Дружбе»)
…на Алтае, в восемьдесят восьмом, всего-то спустя четыре года после «Востока-1», будучи в археологической экспедиции кем-то вроде юнги – я каждое летнее утро поднимался от Катуни к раскопам змеиными тропами, среди камней. под одним из камней лежала и всё время казалась затаившейся гадюкой – зеленоватая шкура змеи, подсохшая, пожелтевшая, завившаяся винтом, но словно сохранившая направление движения и потому кажущаяся опасной.
на обратном пути, за Рахманово, всё в гору да в гору нажимая на педали, я понял, что ездил взглянуть на такую же собственную шкуру детства, незаметно сброшенную в лагере – истончившуюся, сухую, но верно указующую в будущее. в шкуру такую не вползёшь, и это не зачем, но поглядеть на неё однажды надо – пристально! как, казалось, глядит на меня из-под камня сама та змея (её безликая шкура)…
то змея, то бабочка – о, неверность метафор!.. и если крылья широко расправлены, то зачем бабочке жалеть съёженный кокон? предстоит пройти путь порождения новых коконов уже следующим гусеницам, над которыми знамённо будут реять крылья твои, выращенные на «Востоке-1» (лагерь действительно от Ашукинской строго на Восток)…