за этим поблекшим окошком я плакал по дому после первого тихого часа по приезде, глядя в зелёный деревянный замысловатый потолок…
а вот и карнизик, по которому, тайком выбравшись в тихий час из своего, вот этого же «заплаканного» окна, первого от входа налево – мы пролезли, обогнули угол, до игровой комнаты, чтобы подсмотреть в террасное окно, как одна учится ковбойско там танцевать наша вожатая Света – под «шонОри-лири-тАту», под модную тогда синюю мягкую пластинку. готовилась Света в сине-белой клетчатой рубашке, повязанной над пупком, к очередной дискотеке, которая будет в столовой. как же близок карнизик к земле! как же близок угол, до которого мы карабкались так долго и не касаясь земли («выше ноги от земли-и-и» – позже подпела Янка)! непрозрачные, но все целые стёкла не пускают взрослый взгляд в игровое помещение, словно во сне или в морской воде, ставят некий предел погружения.
интересно, что в хулиганствах, подглядываниях мы секундно сплачивались, но настоящих друзей в этом лагере у меня не было, потому и тосковал по дому, словно всё не переходил на новый уровень…
бреду к центру лагеря традиционным (столько десятилетий назад!) путём, дорожкой из бетонных плит, покрытых косой сеточкой.
здание, напрочь утопшее в лесу – это Столовая. главный корпус, перед которым и линейки проходили (нас, как октябрят, туда не звали), и кино показывали тоже в помещении столовой, отодвинув столы. вся эта деревянная архитектура – плод любви к своим (в широком смысле) детям поколения, встретившего ликованием полёт Гагарина и давшего название его корабля «Восток-1» пионерлагерю. доверчиво, но и уверенно (что нам отсюда будут открывать огромный интересный мир) мы входили в эти деревянные, напоминающие миниатюры некоторых павильонов ВДНХ строения («Карелию», например). теперь эти затихшие здания числятся за Росатомом, его ВНИПИпромтехнологии – за естественно-неделимым, неприватизируемым осколком социализма…
грустная действительность разрухи и безлюдности – тот максимум заботы, который дало пионерии нынешнее государство-Труба. не снесло, не застроило дачками, как наши пахотные поля между Ашукино и Данилово, а просто как бы заморозило, что сейчас для меня наиболее ценно. даже если б лагерь использовали как базу отдыха – он был бы не тот. увы, тут диалектика природы сурова: ищешь ведь не наслоения, а под ними именно себя, своё время и самоощущение. а с тех пор даже в этой архитектуре не могло ничего не меняться. ведь к моменту нашего заезда сюда лагерь работал уже двадцать лет, буквально пропитался пионерией, поколениями…
столовая разрушалась. и, буквально, по внутреннему компасу выкопав из елово-берёзовых зарослей вход в Столовую – трёхступЕнную лестницу, по которой отбарабанило столько тысяч ног, я заглядываю внутрь через стёкла запертых входных дверей, сделанных по стандарту 1950-х, очень похожих на балконные в нашей «сталинке» (три секции стекол над одной четвертью слегка выступающего бруском дерева)… и вижу провалившуюся внутрь крышу. чем больше кровля, тем тяжелее – она, конечно, за тридцать-то лет прохудилась, мокла и рухнула. это там у нас шли дискотеки при доморощенной светомузыке, и мы кучковались, двигались подражая страшеотрядникам.
это там мы запоздало и нехотя рассаживались по утрам за завтраками, и с большей охотой – за обедом. а после ужина, попозже – долгожданная дискотека, первые группировки в танце, и та самая «шо-нОри-лири-тАта»…
вид столового корпуса по другую сторону – оптимистичнее, на главную аллею он глядит без видимых оттуда провалов. в этой половине кухня (о чём сообщает труба), тут нам и готовили кашу «Артек», наливали запоздалым младшеотрядникам компот на добавку, сюда и продукты удобно было подвозить от ворот, чего мы тогда конечно же не замечали внутри своих дел и игр…
какой низкий столовый корпусик в том месте, где мы ели – какие дачные, террасные масштабы!
но они казались тогда огромными – широкими, эти метры и столы, стоящие одной линией, а скамейки – по бокам, я всегда попадал на внешнюю скамейку запоздалых и нерешительных… это уж, конечно, классика, что всё кажется уменьшенным. но когда ещё и рушится, то уменьшается дополнительно. и избежать тут «тарковских созерцаний», пассивной поэтизации разрушения – нельзя. тем более, что торжествует зелень…
дошёл до стадиона – одни белые футбольные ворота в высокой траве остались соглядатаями. и как бы повернулись ко мне ворота не тем боком, запомнилась иначе эта спортивная поляна… а библиотека, в которой и медосмотр проводили стартовый, говорит потом смотрительница, сгорела давно, и следа не осталось, хотя место её примерно помню, теперь тут чаща вплоть до столовой.