мы создавали наши жилые машины, вдохновляясь свердловским городком чекиста и московскими домами-коммунами тридцатых годов двадцатого… они все, первые в стране, были похожи на корабли – дом Наркомфина, общежитие МИСиС. однако стихия, по которой им предстояло плыть – время. и оно стало сперва, ещё в СССР вязким, как грязь или сель, а потом, с девяностых, и вовсе затвердело, как лёд. дома-корабли, машинные отделения для жилья – сели на мели. их угловатые «носы» не смогли проломить соткавшийся впереди регресс – лёд остановившейся истории. коммуны не проектировали ледоколами. общежитие МИСиС на улице Орджоникидзе напротив опустевшего завода и дом Наркомфина близ первой высотки на площади Восстания и площади контрреволюции у «Белого дома» – опустели, обезлюдели. но с нашими и прочими домами этого не произошло – их постигло другое.
любые метафоры ущербны: сложно сказать, время ли остановилось вокруг палуб наших домов-кораблей или они сами встали на якорь… но жизнь в них не остановилась – наоборот, продолжилась, в отличие от обезлюдевших поначалу в начале девяностых домов, например, города шахтёров Хальмер-Ю в воркутинской области или Кызыла, откуда русские бежали в сельскую местность за границы Тувы, как и из сталинских домов Грозного ранее… нет, у нас было всё не так плохо – однако учителям и кандидатам наук пришлось поработать уборщицами, чтобы устоять на палубе своего дома пять в период шторма приватизации и почти голода. Институт химии нефти стал экстренно производить в своих экспериментальных лабораториях всевозможную тару, Институт оптики атмосферы оставался более востребован, но тоже не сразу, многие бежали из него безработными…
но наши гордые, широкоплечие девятиэтажные дома, наши дети! строя дом, всегда желаешь ему лучшего: вот и неумелые, но весёлые и трудолюбивые студотряды оглядывали сырые ещё стены комнат, прощая себе кривизну, но думая о вселяющемся сюда уже счастье – семейном, общенародном. город учёных, где говорят все, как москвичи и ленинградцы, где сибирский диалект ощутим разве что на уровне отдельных сленговых слов…
по архитектуре можно не только познавать прошлое, но и предсказывать будущее – то, что грядут годы отчуждения, начало ощущаться, когда вопреки нашему проекту в городок встроили дома, как бы берущие его в скобки. или же собой являющие стену крепости, ограничивающие. мой акадЕм – моя крепость? желание замкнуться выразилось в этих невысоких, низколобых зданиях. вот, верно, когда зашевелилась наша капсула комсомольцев-строителей в школьном здании, адресованная в октябрь 2017-го – задрожала, будто на полке поезда… открытый город стали закрывать выпученным вовне длинным домом на окаймляющей улице Вавилова, которая и ведёт к трамплину, если не сворачивать. а поворот этот охраняет наш с ребятами дом, проектный. у нас тоже был задуман дом-пограничник – но не в форме скобы, а угловой. в нём на верхнем этаже, в помещении с оптимистически глядящими на лес круглыми конструктивистскими окнами, жила изостудия, собиравшая детей из всех домов… сейчас-то помещение её поделили приватизаторы жилья. большого общего не осталось, всё распалось на частности.
Мы высадились сюда с женой в самый морозище конца декабря – поскользили по улице Тридцатилетия Победы к супермаркету «Абрикос», и я сразу поймал себя на ощущении вполне московского комфорта: всё рядом, всё есть, разумный современный град. Вот только от сибирского мороза треснули подошвы у обоих валенок, которые стали модны той зимой – Угги называются, ударение на первую гласную, из трёх кусков скроен каждый гламурный валенок. И мех искусственный, и резина подошвы слабая – пижонская обувь, к тому же, китайского производства, как всё новомодное, но дешёвое… Но с собою были ещё и унты – вот они не подвели.
