— Что нам надо, - вздыхала сухая, но жилистая и сильная еще хозяйка с темными, почти без седины волосами. - Дети разъехались кто куда, внуки по городам живут, а мы тут зимуем. Свой сад, огород, коза, куры.., все свое. Располагайся, мил человек, места всем хватит.
Василий оглядел комнату: кровать с горкой подушек, стол, большой сундук, этажерка с книгами, окно в сад, напротив окна - стена печки, на полу домотканые половички, на окне кактусы, на стене - репродукция картины Васнецова «Три богатыря». Уютно, чисто и располагает к полезным занятиям. Видимо, то была комната одного из сыновей Пресняковых.
— Ну, как устроился? - вошел в комнату Иван Терентьевич, раздвинув шторки на двери.
— Нормально, - отозвался Василий. - Давненько не спал в таких древних домах.
— Пошли, покажу подвал.
Вход в подвал начинался из сеней. Парамонов откинул квадратную деревянную крышку в полу, щелкнул выключателем. Внутри, на глубине двух метров, загорелся тусклый желтый свет.
— Бери контейнер.
Друг за дружкой они спустились по деревянной лестнице вниз, и Василий смог оценить размеры подвала.
Тянулся он метров на тридцать, то есть далеко за пределы дома, и стены имел кирпичные, потемневшие от времени. На одном из кирпичей стойки Василий заметил клеймо: «Саврасовъ и сынъ. 1904 г.».
— Кирпичу цены нет!
— Это ух точно, - откликнулся Иван Терентьевич. - Дед Харлампия здесь вино держал. Видишь, бочки остались.
— А вино что ж, выпили?
— Кое-что сохранилось, но этим же серьезно заниматься надо, а как дед помер, так виноделие в семье и захирело.
Парамонов обошел громадные бочки, замурованные в стене, открыл какую-то тяжелую, с виду - из дубового бруса, дверь, зажег фонарь и шагнул в темноту. Василий с некоторым трудом протиснулся следом.
Помещение было невелико, три на пять метров, и тоже казалось обложенным дубовым брусом, но Иван Терентьевич постучал по «брусу» пальцем, вызывая глухой массивный звук, и Василий с удивлением понял, что это металл.
— Сталь? Железо?
— Свинец.
— Зачем?!
Иван Терентьевич пропустил Котова вперед.
— Дед был не только виноделом, но еще и алхимиком. Здесь он ставил опыты, требующие защиты от дьявольских сил и чар.
Взору Василия предстал верстак с десятком пыльных старинных реторт, вычурных стеклянных сосудов, банок и спиралей. Кроме того, две стены подвала скрывались за полками с разного калибра горшками и банками. Все это хозяйство покрывал толстый слой пыли. Запахов особых Вася не учуял, но все же кое-какие флюиды еще витали в воздухе: следы кислот, щелочей, растворов металлов. Но основное мистическое впечатление оставляли не они и даже не сами аксессуары алхимической науки. Тишина - вот что было главным! Глухая, мертвая, абсолютная тишина!
Наблюдавший за Васей Парамонов кивнул.
— Свинец экранирует большинство излучений электромагнитного спектра. Ментальное, или, как говорят сейчас, спин-торсионное поле, - нет, но на общем фоне эффект очевиден. Здесь контейнер побудет какое-то время, пока мы не найдем способ его уничтожить.
Они вышли из алхимической лаборатории и словно окунулись в живой мир звуков, запахов и движения. Иван Терентьевич запер дверь, погасил фонарь.
— Я здесь провел лучшие пять лет своей молодой жизни. Может быть, именно эта таинственная келья и подвигла меня на Путь в Круг. Вы куда сейчас, Василий? Или отдохнете с дороги?
— Нет, покатаюсь по Рязани. Потом заеду к Уле.
— Может, потом заедете за мной и мы втроем поужинаем где-нибудь? Если, конечно, не помешаю.
— Отличная мысль. - Василий поднялся из подвала, вдохнул полной грудью. - Ох и воздух тут вкусный! - Помрачнел. - Я вот все думаю…
— Зачем Рыкову «глушаки»?
— Нет. Почему нам не захотел помочь Соболь…
Иван Терентьевич вышел из сеней во двор, вде стояла машина Когова.
— Василий, не трогайте вы Соболева. Его судьба свертывается по этическому началу. У Матвея свой Путь, свои цели, своя линия жизни. Почему он должен заниматься тем же, чем вы или я?
— Но если добро бездействует, зло торжествует.
— Добро должно быть с кулаками, так?
— Примерно так.
Парамонов улыбнулся.
— Все далеко не так просто, как мыслится. Во-первых, зло многообразней добра, порой его градации отличить от нормы невозможно. Во-вторых, у зла тоже есть своеобразная этика, регулирующая его давление на жизнь людей. Вот, например, «глушак». Или «болевик». Носитель чего - добра или зла?
— Зла, конечно!
— Но ведь на самом деле «болевик» - колоссальный стимулятор и транквилизатор! Он способен стимулировать и раздражать не только центры «ада» в мозгу человека, но и центры «рая». То есть с его помощью можно получить как огромное страдание, так и огромное наслаждение! И тем, и другим можно человека лечить. Виновзаты ли «гаушак» и «болевик», что их используют только в качестве оружия?
Вася молчал.
— Вот видите. - Парамонов дружески сжал его локоть. - Об этом мы еще побеседуем. Будьте осторожны в городе. Маракуц похоронен, но остались его помощники, которые могли запомнить вас.
— Учту. - Василий нырнул в кабину и вывел «вольво» со двора. Через полчаса он был у Троицкого собора.
