Смотрю на него и хочется сплюнуть, потому что его рожа вызывает омерзение. Он с ужасом в глазах проводит по губе, и размазывает между пальцами кровь.
– Деньги, – цежу сквозь зубы, а потом делаю шаг вперёд.
Вероятно, на моем лице написана готовность продолжить то, что я начал, потому что мужик дергается.
– Да ты… да я тебя засажу, – выплевывает, задыхаясь.
– Я сказал – деньги, – повторяю, сжимая холодный металл, на котором остался красный след.
Боров переводит на него испуганный взгляд, а потом тычет пальцем в верхний ящик.
– Т—там, в столе.
Открываю его и вижу огромное количество купюр. Ящик забит ими до отвала.
Сощурившись, поднимаю взгляд и медленно провожу глазами по этой жирной туше. Он не захотел рассчитываться с отцом, имея при этом столько денег, что их можно грести лопатой.
– Сколько ты платишь рабочим за месяц? – смотрю прямо в его бегающие глаза.
– Бери сколько хочешь.
– Я спросил сколько ты платишь? – повторяю, сжимая кастет, потому что из меня рвется нечто страшное, чего мне кажется я не смогу контролировать, если побуду здесь еще хотя бы немного.
Он называет сумму, и я отсчитываю ровно столько, сколько заработал отец честным трудом.
Захлопнув ящик, направляюсь к выходу.
Увидев, что я отдаляюсь, боров спохватывается и оживает.
– Тебе это так просто с рук не сойдет! Я напишу заявление в милицию!
Опустив руку на дверную ручку, оборачиваюсь.
– А потом, глядишь, и не проснёшься.
Не знаю, что он видит в моих глазах. Вероятно, там все то, что я к нему испытываю, потому что в его собственных появляется страх.
Первобытный, животный.
Ничего он писать не станет.
Разворачиваюсь и ухожу.
Грудная клетка вибрирует. По крови курсирует адреналин.
Двор, воздух, небо – всё дрожит перед глазами.
Жалею ли я о том, что сделал?
Нет.
С этого момента я вообще перестал о чём—либо жалеть.
Вторая часть книги, где герои уже совершеннолетние, называется «Запретная. Моя».
