Он сопроводил свои слова крепким рукопожатием. Со стены на всех смотрели портреты Ленина и Брежнева — неизбежные приметы времени.
Якимов жил, не придавая особого значения времени, и даже порой забывая о нем, но время, как известно, ни о ком не забывает и делает свое дело. И поэтому каждый человек должен пройти свое испытание возрастом, но при этом его внутреннее сомоощущение обычно никак не хочет совпадать с внешней оценкой его возраста другими. А годы шли.
Он вспомнил себя входящим в свою квартиру, от которой порядком уже отвык, с большими пакетами заграничных покупок.
— А ты знаешь, Павел, — сказала, глядя на него жена, — пока ты бродил по морям, Мариша успела уже школу кончить.
И ему было странно глядеть на свою взрослеющую дочь, словно предстояло знакомиться уже с совсем другим лицом. А мать и дочь, которая уже на полголовы была выше матери, смотрели на него с нетерпеливым ожиданием не как на главу семьи, который больше времени проводит не дома, а просто как на удачливого добытчика.
Якимов же небрежным жестом указал на груду покупок, сказав при этом, скрытно намекая на всю сложность равновесия между плюсами и минусами жизни моряка дальнего плавания:
— Вот, сами разбирайте, что кому подойдет. Размеры ваши были всегда при мне, но мог и ошибиться. Особенно в отношении Мариши. Растет ведь!
Возможность привозить дефицитные вещи была несомненным плюсом.
Якимов снял тужурку и повесил ее на спинку стула, ослабил узел галстука и подошел к окну, за которым вместо океанского простора с белыми гребнями волн, малопривычная для него картина городской жизни.
Все так же глядя в окно Якимов, не оборачиваясь, произнес малопонятные для домашних слова:
— Между прочим, заграничные рейсы для меня могут и закончиться. Ближайшая неделя покажет…
Это было после рейса, во время которого происходил тот самый лов тунцов.
На той широте, где сейчас у причала в унылом ожидании чего-то стояла «Ладога», темнело и светало в одно и то же время — около семи часов. Ночь в результате получалась неоправданно длинной, а отсутствие освещения как бы усугубляло ее продолжительность, Свирин же почему-то ночами остро ощущал тоску и унизительную предельность своих возможностей. Тянуло на воспоминания, как пьяницу тянет к выпивке. Результат выпивки, как известно, похмелье, а воспоминания часто ведут к мучительному самоаналиу, после которого индикатор жизневерия оказывается на нулевой отметке, словно стрелка судового компаса, показывающего на чистый норд.
С моря потягивало неким подобием прохлады, но корпус судна разогревался за день на солнце и потом долго и медленно остывал, как чугунный утюг, но до конца остыть не мог. Поэтому в помещения всегда стояла безжалостная духота. В эти долгие ночи он о многом передумал, но результат его умственной деятельности был прискорбно мал. Если его записать, то он состоял бы всего из нескольких предложений вместе с довольно зыбкими благими намерениями. Он, Свирин, во многом разбазарил прожитые годы. Болтался в плаваниях, а жена и малолетний сын жил как-бы отдельной от него жизнью. Серьезной профессией он не обзавелся, заочную учебу в институте прервал после третьего курса. Раньше хоть был смысл работать в «загранке»: покупались и привозились дефицитные в стране вещи с последующей их продажей в комиссионках. Он уже решил, что если вырвется отсюда, с дальнейшими дальними плаваниями порывает. Идет на курсы штурманов малого плавания, получает диплом и работает, не отдаляясь от родных берегов, чтобы быть ближе к семье. Заканчивает заочно институт. А там видно будет.
