— Ваше святейшество, — произнес епископ, немало удивив папу, — позвольте и мне высказать пару мыслей. — Не дожидаясь разрешения, он продолжал: — Недавно я был во Флоренции, в родном городе, который я давно не навещал. Там случилось вот что: мусульманские иммигранты разбили палатку в знак протеста за то, что итальянское государство не предоставляло им гражданство. Палатка стояла напротив кафедрального собора, гениального творения Филиппо Брунеллески, рядом с баптистерием, двери которого отлил Гиберти.[62] Внутри палатка была обставлена как убогое жилье, с матрасом для сна и для прелюбодеяния. Из печей шел дым и смрад. Государственная служба электроснабжения даже провела им электричество. Муэдзин регулярно зазывал на молитву правоверных. Эти мусульмане мочились на баптистерий, и вонь их испражнений мешала войти в Сан-Сальваторе-аль-Монте, церковь эпохи Раннего Ренессанса. Мы не разбиваем палаток в Мекке, не поем «Ave Maria» у могилы Мохаммеда. Станем ли мы мочиться на стены их мечетей? Испражняться у подножия минаретов? Станем ли осквернять их святыни, зовя христиан к оружию и цитируя призывы к ненависти из Писания? Никогда! И знаете почему? Из-за бремени белого человека. Мы не претендуем на превосходство белой расы, не колонизируем и не цивилизуем страны, где живут темнокожие люди. Но мы несем на себе это бремя, и лишь немногие из нас осознают его. Мы относимся к нашим заблудшим братьям терпимо, надеясь, что они выучатся у нас тому же. Разве это не отдает самодовольством? Насколько выше мусульман мы ставим себя, принимая, что мы лучше, и потому долг наш — научить их нашим ценностям, впустив в свои страны и позволив расселиться там и оскорблять нас сколько заблагорассудится?
Сенатор и нунций одновременно пытались придумать благовидный предлог, чтобы прервать тираду прелата. Святой отец же, казалось, утратил дар речи от неожиданности.
Захватив аудиторию, прелат неустрашимо продолжал. Он говорил о красотах изобразительного искусства, о прелестях инструментальной музыки, запрещенных Кораном, о запрете на вино, благословленное Христом. Понизив голос, он перешел с высокопарного на доверительный тон.
— Что касается личной безопасности вашего святейшества, то ходят тревожные слухи. Мне больно говорить об этом, но Европа отчаянно нуждается в сильном лидерстве со стороны Святого престола. Фанатики могут попытаться напасть на вас. Европа ввергнется в хаос. Исламские орды беспрепятственно захватят нашу землю или будут призваны атеистическими законодателями в Брюсселе. А трагическая гибель вашего святейшества ознаменует конец христианства и Европы. — Прелат перекрестился и добавил: — Не приведи Господь! Только вы сможете вернуть Европу на прежний курс, только вам под силу возродить традиции. Да поможет вам Господь Всемогущий и да освятит Он ваш выбор!
Епископ Сковолони закончил. Сенатор и Джон облегченно вздохнули.
— Это все, епископ? — нерешительно произнес папа.
Епископ мрачно кивнул.
Секретарь встал и постучал в двери, которые открылись, чтобы выпустить троих гостей.
Епископ формально попрощался с сенатором и нунцием, но когда их взгляды пересеклись, он неожиданно подмигнул и вышел из приемной.
Инспектор Гедина только что прочел статью в «Коррьере делла сера». Согласно статистике, в Италии за прошедший год остались безнаказанными восемьдесят процентов преступлений, а пятьдесят процентов убийств — нераскрытыми. Он тоже внес вклад в эту мрачную статистику.
В начале расследования инспектору казалось, что он готов распутать либо убийство Анжелы, либо похищение Орсины. Как гончая, он чуял след, ведущий к лисе. След временами бледнел, и лиса раз за разом уходила от погони. Инспектор прибывал на место преступления слишком поздно, или прибывал на ложное место преступления, или не прибывал вовсе. Орсина ничего не рассказала, и поэтому инспектор наведался с визитом к Джорджио, надеясь «расколоть» секретаря барона, но вместо признания получил судебный иск.
Гедина знал, что обязан лично поздравить барона с освобождением Орсины. Он велел Галлорини приготовить машину и ехать с ним в Верону. Задумчивый агент с книгой в кармане будет смотреться в приемном зале барона куда уместнее, чем неотесанный Колуччи.
Через пару часов они добрались до виллы Ривьера, но охранники никого не пропускали.
— Боюсь, барон будет ненамного вежливее. А вы как думаете, Галлорини? — спросил инспектор, когда они свернули вниз по проезду.
— Он многое пережил, — уклончиво ответил сержант.
— Он преступил закон, пытаясь заплатить выкуп за племянницу. Впрочем, я его за это уважаю.
— Верно. Уверен, ему известно такое, чего больше никто не расскажет.
— Я на барона не в обиде. Ему, должно быть, лучше, попытаемся его разговорить — может, сболтнет что-нибудь.
Дверь открыл Думитру. Нет, сказал он, барона дома нет. Гедина настаивал, но дворецкий уклонялся от ответа. В инспекторе проснулся инстинкт гончей, и он стал жестче.
— Это ведь его «ланчиа»? Если машина здесь, то где барон?
— Он пешком ушел в мастерскую, — не выдержал дворецкий, — но предупредил, чтобы его не беспокоили.
