Нет, все не так. Зачем похищать Орсину, когда достаточно избавиться от запретного тома? Кстати, книга исчезла — Орсина жаловалась на пропажу. Это лишний раз доказывало, что барон убил Анжелу, но одновременно освобождало его от подозрений в похищении Орсины. Зачем Эммануилу похищать книгу? Ее вполне могли перенести в другое место — например, Саманта со своей метелочкой, когда убиралась.
Лео тратил драгоценное время, блуждая в потемках. Сколько можно прятаться и бормотать молитвы среди миролюбивых монахов, отгородившихся от мирской суеты? Фосколо писал не о нем: Лео не был героем, он был трусом.
Следующий день принес неожиданные вести о Найджеле. «Иль соле 24 оре» опубликовала точную и аккуратную хронологию развития дела английского миллиардера. В первый же день после смерти Анжелы Ривьера делла Мотта инспектор Гедина отправился в усадьбу Ривьера, чтобы опросить родственников — ее дядю и сестру. Через несколько часов к инспектору присоединился агент Галлорини, который обыскал дом. У полиции не было ордера, но барон лично разрешил обыск, чтобы найти улики, могущие вывести на убийц его племянницы.
«Похоже на секретную информацию, — подумал Лео. — Наверное, у „Иль соле 24 оре“ имеется в полиции свой человек». Галлорини конфисковал компьютеры барона, множество коробок с документами: материалы лекций, переписка со знаменитыми учеными и философами, контракты прислуги… Конфисковали даже дневник горничной, который хранился у нее под матрасом.
Много времени ушло на то, чтобы разобраться в бумагах барона, — с этим Галлорини помогло справиться высшее образование: в свое время агент отказался от карьеры классициста. Письма не содержали в себе ничего противозаконного.
Дневник Саманты Галлорини прочел только после ее признания. Округлым детским почерком в нем была записана хроника интрижки с англичанином. Галлорини показал дневник инспектору и общественному магистрату. В дневнике были перечислены все встречи горничной с «синьором Макферсоном», расписывались разнообразные позиции, в которых горничная и подозреваемый предавались разврату. В роковую ночь парочка занималась сексом, перепробовав множество поз. Как только Макферсон вернулся к себе в спальню, Саманта сделала очередную запись, дрожа от возбуждения из-за секса, атмосферы тайны и щедрых подарков. Дневник конфисковали через полтора дня после этого, и запись оказалась последней. К дневнику больше никто не прикасался, и улика безоговорочно доказывала, что мистер Макферсон не мог убить Анжелу Ривьера делла Мотта — для этого он был слишком занят.
Магистрат, с неохотного согласия судьи, был вынужден освободить заключенного и принести — под давлением Алеманни — официальные извинения от имени суда Больцано. Оказавшись на свободе, мистер Макферсон приказал адвокату отозвать все иски против судей, суда, министра и министерства юстиции. Он глубоко стыдился своего поведения и желал, чтобы его имя поскорее исчезло со страниц официальных газет и желтой прессы. Он намеревался бросить все силы на поиски супруги.
У инспектора не осталось ни одного подозреваемого. Лео невольно улыбнулся: барон и впрямь хитер как лис — в похищении Орсины подозревают Лео! Какая злая ирония!
Лео продолжил чтение.
В последнюю неделю газеты полнились статьями о «кающихся осквернителях». Оказалось, у этих молодых людей есть нечто общее — почти все они происходили из рабочего класса и принадлежали к ультраконсервативным христианам. Они якобы не подозревали, что акты вандализма произведут такой эффект, если их провести в европейском масштабе. Оскверняя выбранные ими священные места, они совершали это не по собственной воле — в тот момент они действовали словно одержимые или одурманенные — не алкоголем и не наркотиками, но непонятным влиянием извне. Когда морок пропал, они обрели способность мыслить четко и свободно.
Это походило на благовидный предлог, чтобы избежать наказания. Европа стояла на пороге гражданской войны. До полномасштабного конфликта континентов и миллионных жертв было рукой подать. Молодые люди поняли, катализатором каких событий могли стать, и почувствовали необходимость признаться, особенно после раскаяния Фелипе — его преступление было самым серьезным. Остальные, собрав волю в кулак, сдавались местным властям.
«Ничего-то они не знают», — подумал Лео, четко помнивший слова прелата: «У нас в Европе тоже имеются группы „фундаменталистов“. Если понадобится, то они в любой момент помешают папе претворить в жизнь задуманное. Не вдаваясь в детали, скажу: они пойдут на любые необходимые действия, весьма убедительно переложив ответственность на исламских террористов. В Европе много подобных подпольных организаций». Это не было пустым бахвальством. Однако случилось нечто непредвиденное, нарушившее все планы.
Пришло время вечерни, и Лео счел за благо присоединиться к монахам. Ни за молитвой, ни за ужином, ни в келье разум его не мог прервать цепь тревожных размышлений.
