Адам уже мчался в магазин к Новоселовой. Березовский подошел к Николаю, положил ему ладонь на грудь:
– Я все решил, ты остаешься?
– Где остаюсь? – не понял Николай.
– Здесь!
Запыхавшись, подбежала с бинтом Новоселова и, охая, стала перевязывать Алексееву плечо.
– А кто кричал? – спросил Николай, оглядывая собравшихся.
– Действительно, кто кричал? – повторил его вопрос Березовский. – Если бы не он… Так кто же кричал?
– Я, – смущенно пробормотал Адам.
– Ты? – вытаращил глаза Николай. – Ты говоришь?
– Но он же… Гавриил Семенович, ты что, меня разыгрывал? – обиженно спросил Березовский.
– Да нет, Адам лет десять, а то и больше молчал. Вот заговорил, чтоб нас спасти.
– Хороший у тебя коллектив.
Новоселова с Николаем подступили к Адаму:
– Ты нарочно молчал? Серкин был прав?
– Да я сам не знаю, как получилось, – пробасил Адам. – Смотрю, убьет же Ганю. И сам не понял, как закричал. Только моей Соне ни слова об этом. Мне с ней удобнее быть немым.
На территорию складов вошел Трубицин, удивленно глянул на лежащего Дрюкова.
– Что у вас произошло?
– Он меня чуть не убил, – обрадовался новому слушателю Березовский. – Дрюков охотился за мной, я же единственный свидетель. В райцентре не смог меня убить, так сюда заявился. А когда помешали – застрелился.
– Ну и дела.
Трубицин подошел к Алексееву, заметил перевязанное плечо под накинутой телогрейкой.
– Сильно задело?
– Пустяки.
– А я к тебе с предложением. Узнали, что тебе на замену Березовский прибыл, и подумали, чего тебе голову ломать насчет работы. Иди к нам бригадиром плотников, а там, глядишь, в бухгалтерию переведем.
– Извини, Сергей Сергеевич, поговорим в другой раз. Мне надо срочно домой, а то, боюсь, торбозное радио донесет, что я убит, а у меня Марта в положении.
– Поздравляю! Поехали, подвезу.
В машине Трубицин продолжил разговор:
– Собираемся строить новую школу и интернат, твоей бригаде это и поручим. А Дрюков не Березовского, а тебя убить приходил. Ножигов как-то проговорился, мол, Дрюков считает тебя виновником всех его бед. Мол, Фаину посадил, и все рухнуло…
– Но я не мог иначе. Люди живут впроголодь, а она…
– Я понимаю. Да и Дрюков мог бы приструнить сестру, знал, что ворует. При мне Ножигов несколько раз ему пакеты от Фаины передавал. Что, он не знал, откуда это? – Трубицин помолчал, время от времени поглядывая на Алексеева, и, видимо, решившись, сказал: – Задел ты меня своим юером. Мы не юеры, мы обыкновенные люди и, увы, не герои. Я почему голосовал как все? Не хотелось лишних неприятностей. Сразу бы началось: а, противопоставляешь себя бюро райкома? Да что говорить, ты и сам все понимаешь… Глянь, – Трубицин резко тормознул, так, что Алексеев чуть не ударился о переднее стекло, – это не к твоим воротам машина НКВД подъехала?
– К моим, – враз охрипшим голосом ответил Алексеев. – Жаль, не придется мне, Сергей Сергеевич, строить новую школу.
– Ты уж дальше пешком, Гавриил Семенович, увидят меня с тобой, разговоры начнутся, секретарь парткома, а дружит с исключенным. Сразу подозрение, а там и на допрос. Ты пойми меня…
Алексеев молча вышел и зашагал в сторону дома, вслед ему Трубицин приглушенно сказал, почему-то называя Алексеева на «вы»:
– Вы сильно не переживайте, может, еще и обойдется.
Алексеев не ответил, и шум мотора за спиной стал быстро удаляться. Тут в его дворе раздался выстрел, и Алексеев перешел на бег… Когда подбежал к воротам, из машины грозно окликнули:
– Куда?
– Я здесь живу.
– Алексеев, что ли?
– Алексеев.
– Проходи, ты нам и нужен.
Во дворе, недалеко от крыльца, лежал застреленный Модун, снег рядом с ним пропитался кровью. У Алексеева подкатил комок к горлу, но он справился с ним и немного постоял, ожидая, когда утихнет подступившая ярость. Модун рос добрым псом, ни на кого не кидался, чужим просто загораживал дорогу, ожидая, когда выйдут хозяева. Эти, видно, не стали ждать, посчитали за хозяев себя, и это не сулило ничего хорошего.
Алексеев поднялся на крыльцо, стряхнул с бурок снег, прошел сени и толкнул дверь. Сотрудников было двое, Алексеев их хорошо знал: оперуполномоченный Плюснин, высокий, с веселыми глазами и изрытым оспинками лицом, и следователь Никифоров, приземистый якут с реденькими усами. Он что-то говорил сидевшим у печи с испуганными лицами Матрене Платоновне и Августе Генриховне. Марта стояла, опершись о стол, она первая увидела мужа и бросилась к нему:
– Ганя!
Алексеев обнял ее, успокаивающе погладил по плечу:
– А вот и Алексеев заявился, – объявил Плюснин, – на ловца и зверь бежит.
– Что здесь происходит? – стараясь не выдавать волнения, спросил Алексеев.
– Никодим, слышишь? Он еще спрашивает, – Плюснин вынул из кобуры пистолет, приставил его ко лбу Алексеева и, делая зверское лицо, заорал: – Ты у меня сейчас кровью умоешься! Застрелю за сопротивление при аресте.
Марта охнула и еще сильнее прижалась к мужу.
– Испугался, контрик? – Плюснин весело улыбнулся. – Смотри, Никодим, как побледнел. Знал бы он, что его ждет, – и крикнул в лицо Алексееву: – За тобой пришли, касатик! Вот постановление на арест и обыск.
