Иногда, забывшись, они вели себя, как прежде, все же им было по тринадцать лет – дети. Но в какое-то мгновение оба будто выпадали из детства. И опять настороженные, удивленные взгляды, непонятное волнение, нестерпимое желание прикоснуться. Он любил незаметно разглядывать ее, словно узнавая Маайыс по-новому. Однажды она спросила:
– Почему ты на меня так смотришь?
– Ты красивая! Самая красивая!
И когда смущенная Маайыс потупила глаза, он, в доказательство своих слов, несмело поцеловал ее в щеку. Маайыс стремительно сорвалась с места и убежала. Весь день она избегала его, вечером не пошла купаться, а все жалась к матери. А утром – это были последние дни сенокоса – их на пару послали сгребать сено там, где не могли проехать конные грабли. И они снова остались наедине, и Алексеев, нарушив затянувшееся молчание, спросил:
– Ты обиделась?
Маайыс долго молчала, потом прошептала:
– Нет.
– И тебя можно снова поцеловать? – осмелел после ее слов Алексеев.
Маайыс молчала.
– Можно? – подошел поближе Алексеев и, не прикасаясь к ней, вытянул шею и поцеловал в щеку, потом так же несмело в губы.
И сказал:
– Когда станем взрослыми, я на тебе женюсь.
– Правда?
– Правда.
Вечером вроде бы убежали купаться. А сами целовались и целовались. У Алексеева голова кружилась от поцелуев и прикосновений…
После сенокоса вернулись в село и старались найти хоть малейший предлог, чтобы встретиться, побыть вдвоем. Им казалось, никто не замечает их новых отношений. Но разве скроешь от матерей – Матрена Платоновна и тетя Дарья уж все обсудили и решили, что из Маайыс и Гани получится хорошая пара.
После окончания семилетки оба пошли работать. Но через год в село приехал секретарь райкома комсомола, собрал молодежь, поинтересовался их делами и заявил Алексееву:
– Тебе обязательно надо учиться дальше. Учеба дается тебе легко, а страна нуждается в грамотных специалистах. Я поговорю насчет тебя в районо.
И осенью Алексеев уехал в Якутск, поступил в финансово-экономический техникум. Маайыс осталась в селе и обещала его ждать. Договорились, он окончит техникум, и они поженятся.
Но следующей весной Маайыс утонула. В сильный ветер переплывали речку Красную на маленькой лодке, она перевернулась. Спастись удалось не всем…
Назавтра Алексеев сидел в зимовье, ел мясо, пил бульон и чай, стараясь прогнать хворь. Но болезнь не отступала. Однако через день он все же пошел проверить петли и принес еще двух зайцев. О еде можно было некоторое время не беспокоиться. Решил, пока есть силы, заготовить побольше дров, и занимался этим до темноты. Потом занес дрова в избушку и обессилено рухнул на орон. Не было сил даже встать и поесть…
Прошла неделя, как Алексеев поселился в зимовье Горохова, а простуда не проходила. И последние дни он проводил, лежа на ороне, вставал лишь, чтоб подкинуть дров в печурку, и потом снова впадал в забытье…
А из района уже выехал небольшой отряд во главе с Никифоровым, для ареста Алексеева.
Допрашивая Горохова, Никифоров вспомнил, что Плюснин арестовал его не в наслеге, а в зимовье, о чем вполне мог знать Алексеев, и сейчас, возможно, отсиживается там. Тут же сообщил об этом Боровикову, тот сначала отругал – почему не доложил сразу, тянул неделю? А потом приказал немедленно отправляться туда и проверить. Горохова взяли проводником.
Уже подъезжали к Нахоре, как началась метель, да такая – в двух метрах ничего не видно. Горохов предложил переждать в наслеге, но Никифоров приказал двигаться дальше. Километров через двадцать лошадей пришлось оставить, пошли пешком. Горохов двигался впереди, за ним Никифоров и все остальные. Как старый охотник определял направление в такой снежной пелене, было непонятно. И тут одному из сотрудников показалось, будто рядом промелькнул силуэт человека, и он поднял тревогу:
– Товарищ старший лейтенант, человек справа!
– За ним!
И все, забыв про проводника, кинулись вправо, хватаясь за оружие. А Горохов шел себе и шел. Остановился передохнуть, оглянулся и очень удивился, не увидев никого позади.
А отряд, не обнаружив никакого человека, заметался в поисках Горохова. Скоро все с ужасом поняли, что заблудились. Никифоров чуть не плакал от злости и обиды, представляя, как отреагирует на потерю подследственного Боровиков. И куда идти? Если следы сразу заметала метель. Да и когда она кончится? И сколько им блуждать в лесу в такой мороз и без еды? Никифоров был в полном отчаянии, когда из снежной пелены показалась фигура Горохова:
– Зачем отстали? Заблудиться можно, замерзнуть, – выговорил он Никифорову. – Вместе держаться надо.
Никифорову, у него враз полегчало на душе, хотелось обнять старого охотника, который мог уйти, но вернулся. Однако он строго выговорил:
– Без тебя знаю. Больше от нас не отрывайся. Далеко до твоего зимовья?
– Сапсем рядом.
– Веди.
