– Ганя выздоравливает. Курицу бы ему, бульончиком попоить. Я ближе к ночи зайду.
В спину раздалось:
– Спасибо, Семен Григорьевич!
Ишь ты, отчество узнала. Он и не помнил, когда его по отчеству величали. Не зря мать говорила – по добрым делам судят о человеке. А Марта ничего, хорошая баба, хоть и немчура, подумал Хорошев. Повезло Гане. Что Ганя выздоравливает, сказал, чтоб успокоить. Очнулся, и слава Богу.
Алексеев выздоравливал медленно, да и Хорошев этому даже рад был, наконец-то можно поговорить о мучивших его вопросах. Но сначала поинтересовался:
– Знал Михаил, где ты прячешься?
– Знал.
– И не сказал. Два дня его били, инвалидом сделали. Седой, беззубый старик.
– Э-э-э, – застонал Алексеев, схватившись за голову. – Я теперь всем буду приносить только горе. Надо мне уходить от тебя, нагрянут – сотворят как с Михаилом.
– Лежи. Я хоть и не воевал, но тоже… А Михаил-то, вот это человечище! Ладно, давай о другом.
И задавал Алексееву вопросы, от которых у самого мурашки по коже и страшно даже говорить такие слова:
– Почему такое творится, почему арестовали тебя, почему били? Какое на это имеют право? Почему искалечили Михаила, словно фашисты какие? Всю войну прошел, а изувечили свои. Знают об этом наверху или нет?
– Знают, – уверенно отвечал Алексеев, хоть раньше и одолевали его сомнения. – Уж больно нагло действуют.
– Так что, власть у нас сменилась, а мы и знать не знаем? А куда смотрит товарищ Сталин?
– Это я сам хотел бы узнать. Страна большая, одному трудно за всем уследить, вот подлые люди, возможно, и пользуются.
– Так надо добраться до товарища Сталина, сказать.
– Может, и добирался кто. А если он знает и все делается по его указке? Что стало с теми, кто до него с жалобой дошел?
– Черт! – поднимал руки Хорошев. – И что дальше? Как вы, коммунисты, допустили это? Неужели все испоганились?
– Не все. Честных больше, только власть не у них. Забрали ее у народа, у рядовых коммунистов.
– А может, ее у народа и не было никогда? Как помню себя, вкалывал, вкалывал и вкалывал, передохнуть некогда было. Голосовать ходили, так всегда за того, кого власти толкали, выбора не было. Вот так единогласно все и просрали. Я хоть от колхоза открестился, сначала почтальоном был, потом монтером заделался, затем на лесоучасток перебрался, сейчас хочу на конный двор перейти, ноги стали болеть. Везде зарплату давали, а не трудодни, как в колхозе. Про то, как колхозники живут, Сталин, поди, тоже знает?
В разгар беседы Хорошев постоянно возвращался к одному и тому же, неожиданно хлопал себя по коленям и восклицал:
– Зачем они так с Михаилом? Зачем?
И не было у них ответа.
Однажды, вернувшись с работы, Хорошев поставил на стол бутылку:
– Давай, Ганя, выпьем по маленькой. Новый год сегодня по-старому.
– По-старому? – удивился Алексеев. – А тот Новый год – прошел, что ли?
– Прошел. Сорок седьмой год на дворе. Ты появился в селе третьего января.
Уже за столом Хорошев сказал:
– Знаешь, все эти дни я думаю и думаю. Вот мы, народ, что мы из себя представляем? Вроде как у нас своего ума нет. Возьми Гражданскую войну, не генералы с комиссарами воевали, а народ друг против друга. Вот те, кто за белых, они что, не хотели свободной жизни, жизни без господ? Хотели. Почему же воевали за них? И страшная мысль у меня появилась. Получается, кто на какой стороне случайно оказался, тот на той стороне и стал воевать. Понимаешь? Были, конечно, исключения, но про это не будем. Вроде как своей головы нет, куда послали, туда пошел. Потом, конечно, когда рядом гибли товарищи, озлились и воевали уже сами, без принуждения. А возьми раскулачивание, вот у нас в селе все жили дружно, нет, опять друг на друга. Сколько хороших мужиков сгинуло. И опять поступали не по своему уму, а по команде сверху. А церкви рушили? Не китайцы пришлые, сами. Столько лет молились, и вдруг сразу веру под хвост. И опять по команде сверху. И теперь вот, ни за что изувечили Михаила, ты в бегах. Вот я и спрашиваю: мы, народ, что из себя представляем? И ответ у меня такой – ноль, без палочки. А почему так получилось, не знаю. Но сменится наверху власть – мы и не пикнем. А может, уже и сменилась. Пошлют друг против друга воевать – пойдем. Или больно терпеливые мы или дураки безмозглые? Ну да ладно об этом. Я вот придумал, как тебе встречу с Мартой устроить. В субботу баньку истоплю, там и встретитесь. Я, честно сказать, уже и не рад, что про Михаила узнал такое. Как теперь жить? Башка от мыслей раскалывается. Давай еще по одной. Может, нам только и остается, что водку жрать.
В субботу утром Хорошев, обгоняя Марту, сказал:
– Сегодня в десять подходи к моей бане, прихвати мужу чистое белье. Но грязное пока не стирайте, спрячьте куда подальше.
– Спасибо, Семен Григорьевич!
Сегодня она увидит Ганю, весь день повторяла Марта радостные для нее слова и боялась, как бы кто не заметил эту радость на ее лице.
