– Вот, пожалуйста, ваш чай. Кушайте, еда на столе.
Алексеев протянул руку к чашке с чаем, и тут же Марта, нагибаясь и заглядывая ему в лицо, произнесла удивленно-радостно:
– Ганя? Ганя, милый! Я знала, что ты придешь… Знала! Ганя! – Марта заплакала. – Я была на работе, пришла, а тут…
Алексеев встал, задернул на окне занавеску, обнял Марту.
– Марта, ты-то как? Как здоровье?
– Пока все хорошо.
– Скоро? – Алексеев осторожно погладил ее выпирающий живот.
– В июне.
– Я обязательно приду.
– Ты кого хочешь, мальчика или девочку?
– И мальчика и девочку. Если будет девочка, пусть походит на тебя.
– А мальчик на тебя. Мария сказала, возле комендатуры видела машину НКВД. Я боюсь за тебя.
– Ты, главное, на людях не смотри на меня. А я с мамой попрощаюсь, и тут же уйду.
– Боже, как я по тебе соскучилась, – Марта поцеловала Алексеева, провела ладонью по его лицу. – Похудел-то как. Ты ешь, а я пойду, вдруг кто следит. Все бы отдала, чтобы посидеть с тобой, поговорить.
Марта вышла. Алексеев нехотя поел, потушил лампу и лег на топчан. Через некоторое время появились старухи и Марта.
– Кто такой? – поинтересовалась одна из старух.
– Родственник из Нахоры.
– Умаялся, бедный, как он реку не побоялся перейти, с часу на час тронется. Поди, ветку с собой тащил.
Марта вскоре ушла, и старухи заговорили наперебой, жалели Матрену Платоновну, Марту, вспоминали Алексеева… Под их говор Алексеев и уснул. Проснулся от крика:
– Ледоход начался!
Было уже светло, солнечный луч, найдя щель между занавесками, уткнулся в противоположную стену, и был он такой плотный, осязаемый, что Алексеев подумал – хоть портянки на нем суши.
Алексеев вышел со двора, глянул на реку, это был еще не ледоход, а подвижка, огромные, не порушенные поля медленно, с остановками, двигались по течению.
Вовремя они с Николаем перешли реку, а вот вернуться он уже не сможет. Год назад он спас Модуна, тогда он был уважаемым человеком и был счастлив любовью к Марте. Модун убит, он враг народа, мама умерла, осталась любовь к Марте. Единственное, что держит его на этой земле.
Он вернулся во двор, присел на лавочку возле поварки, обхватил обеими руками палку и прижался к ней щекой, так всегда делал его дед. Несколько раз из дома выходила Марта, переваливаясь, словно утка, и Алексеев видел, как тяжело ей с больной ногой носить такой большой живот. Как она, бедная, управляется на работе?
Скоро начали стекаться односельчане, и он чувствовал себя не совсем уверенно под их взглядами. Но тут подошла тетя Дарья, мать Маайыс и жена Слепцова, и заговорила по-якутски, не называя его по имени, хоть и узнала, да и как не узнать, одежда-то ее мужа. Подошла специально, чтобы отвлечь от него внимание, одиноко стоящий человек вызывает подозрение.
Появился Кузаков, внимательно оглядел присутствующих, на Алексеева и жену Слепцова даже не обратил внимания. Терся среди собравшихся и незнакомый мужчина, Алексеев мог поклясться, что видел его в райотделе НКВД. Мужчина вскоре ушел, а Кузаков остался.
Слепцова так и стояла рядом с Алексеевым, пока не вынесли гроб и траурная процессия не потянулась к кладбищу. Лишь один человек, оглядываясь, двинулся в обратном направлении – завклубом Еремин. Он Алексеева узнал по парику, так как делал его самолично. И сейчас спешил в комендатуру, где остановились сотрудники НКВД. С Алексеевым Еремин был всегда в дружеских отношениях и считал его хорошим артистом, но, как настоящий советский человек, считал своим долгом сообщить в органы о появлении Алексеева в селе.
Выслушав Еремина, Плюснин покачал головой:
– Все же где-то рядом скрывался. Смелый человек, не каждый отважился бы прийти. Брать будем со стороны леса, иначе уйдет. Ищи потом в тайге.
Гроб уже забрасывали землей, как к Алексееву подошел Николай:
– Уходи, в лесу НКВД.
Алексеев оглянулся, увидел вдалеке знакомую форму и побежал в сторону реки. Остановил голос жены:
– Ганя!
Марта подошла, прошептала:
– Я с тобой. Я боюсь оставаться. Меня арестуют, будут бить. Я не хочу в тюрьму!
– Но как же ребенок?
– Они убьют ребенка! Или отберут. Я с тобой! Я не останусь!
Алексеев взял жену за руку:
– Попробуем перейти Лену, а там – в Нахору. Пока ледоход, поживешь у Гороховых, после что-нибудь придумаем.
Марте было тяжело бежать, а расстояние между ними и преследователями быстро сокращалось. Стрелять Плюснин сотоварищи не мог, Марту и Алексеева загораживали бегущие следом односельчане. Отстала лишь Августа Генриховна, тяжело переставляя больные ноги и вытянув вперед руки, словно умоляя подождать ее, она брела по полю, что отделяло кладбище от села.
А по реке вовсю шел ледоход, однако отступать было некуда, они спустились к реке, Алексеев помог Марте взобраться на вытолкнутую на берег льдину. С нее перебрались на проплывающую мимо…
С берега кричали:
– Стоять! Назад! Будем стрелять!
Алексеев с Мартой перебрались на третью льдину, когда раздались выстрелы. И они тут же легли, Алексеев – со стороны берега, прикрывая собой Марту…
Августа Генриховна, услышав выстрелы, упала на колени, крепко зажав ладонями уши…
