– Даша, тебе нельзя работать, – делаю несколько глотков, чувствуя, как вода тут же попадает в пустой желудок. – Я буду рядом. Обещаю. – строго и безапеляционно.
Я вздрагиваю, и вода протекает мимо. Стекает по подбородку на футболку. Возвращаю стакан на стол и вытираю губы.
Утыкаюсь взглядом в пятно на футболке. Оно расползается темной кляксой.
Внутри меня сидит маленькая девочка, которая задыхается от его слов, а я могу только выдавить:
– Я устала, Руслан. Спокойной ночи.
Сбросив звонок, прикрываю глаза.
Хочется снова стать той наивной Дашей, которая верила каждому его слову, но она спряталась так далеко, что ее кажется, не найти.
Подавив растущее давление в груди, отправляюсь в душ и спать.
Живот так и не перестает тянуть даже на следующее утро.
Второй рабочий день выдается не легче, чем предыдущий. Оборот товаров здесь просто немыслимый из—за того, что супермаркет находится около остановки в центре.
Приходится то и дело носится в дальний склад и выставлять товары в торговом зале, согласно планограмме.
Как хомяк в колесе бегаю туда—сюда, потому что притащить сразу ящик я не в состоянии, а Вова как на зло куда—то вышел. И попросить мне некого. Другие грузчики не расположены ко мне столь же дружелюбно. Они курят с Кариной и еще одной девушкой продавщицей, то и дело кидая в меня насмешливые взгляды.
И подходить просить их об услуге мне совершенно не хочется. Это как самолично дать повод для дальнейших обсуждений моей «слабой» личности.
– Даш, там банку со сгущенкой разбили, – кричит мне Ольга, – вытри, а то Марь Иванна выбежала по делам на час.
Черт. Только уборки мне не хватало.
Набрав в ведро воды, несу его в зал.
Капли вареной сгущенки разлетелись на приличный диаметр. Приходится сесть на колени, чтобы собрать все, не оставляя липких следов.
А когда я почти все доделываю, поднимаюсь и случайно цепляю проходящего мимо мужчину локтем.
– Извините, – оборачиваюсь на автомате и застываю.
Взгляд родных глаз сначала безразлично мажет по мне, как по пустому месту, а потом в нем появляется узнавание.
По моим плечам ползут холодные мурашки, а желудок стягивает в камень, пока папа внимательно рассматривает мое лицо, переводит глаза на тряпку в моих руках, цепляется за форму. Его губы кривятся в брезгливом выражении, а я не дышу.
Так и стою каменной статуей, позволяя ему от души насмотреться.
Только сердце гулко колотится и все тело словно наливается свинцом.
Я так и читаю на его перекошенных губах: Вот она. Моя дочь – радость и гордость.
И все это конечно в кавычках.
Ждать в моей ситуации от него чего—либо глупо, но я почему—то жду. Хотя бы слова. Услышать, что он соскучился. Что он жалеет о случившемся. Возможно, ему не позволяла гордость сказать это раньше, встретиться со мной. Но мои ожидания исчезают, когда он просто отворачивается и уходит.
Не сказав ни единого слова. Удаляется по проходу, заставляя меня глотать большими глотками воздух, потому что маленькими не получается.
И я вроде как ничего не ждала, но встреча с ним действует как невесть откуда взявшийся ураган. Меня накрывает, грудную клетку распирает, руки начинают дрожать.
– Убрала? – голос Оли звучит как из тумана, – Спасибо. Сходи поправь молочку, а то повытаскивали все сзади. Знатоки, чтоб их.
На автомате иду к отделу молочной продукции, становлюсь на подножку, беру бутылку, чтобы переставить, но из—за дрожи в руках та выскальзывает и подобно кеглям, цепляет рядом стоящие бутылки, которые одна за другой начинают лететь на пол.
Звук бьющегося стекла приводит меня в чувства. Я в ужасе тянусь вперед, чтобы поймать на лету тару, но подножка едет, мои пальцы цепляются за полку, накреняют за собой весь стеллаж, с которого теперь уже сыплются стеклянные бутылки с кефиром, падает сметана.
Господи, нет, только не это!
– Твою мать, – раздается ошеломлено сзади.
Боковым зрением вижу, как Вова хватает стеллаж, возвращается его на место и таращится на пол.
Я делаю тоже самое.
Паника подбирается к горлу и сдавливает его тисками.
Что я наделала? Боже, что я наделала?
Прикрываю рот руками, когда напротив материализуется Ольга.
Ее глаза мечут молнии, она сначала открывает и закрывает беззвучно рот, а потом начинает кричать.
– Ты что сделала, безрукая? Ты хоть представляешь сколько это стоит? Да ты у меня бесплатно будешь работать до конца лета! – хватается за голову.
Посетители магазина недобро и осуждающе на меня косятся, будто я сделала это специально, а я не могу даже ответить.
Осознаю, что вот они… мои деньги за квартиру. Я разбила их. Собственноручно.
– Не кричите, – встает на мою защиту Вова, – видите же, что ей плохо.
– Плохо ей? Тогда дома сидеть надо, а не работать переться. Пошла вон с глаз моих, чтобы я тебя не убила. Завтра в семь чтобы была на работе. Я тебя так припашу, что мало не покажется.
Еле передвигая ногами, отправляюсь в подсобку. Вова что—то говорит мне рядом, а я не слышу. И даже не вижу ничего. Вошла в какое—то амебное состояние.
По улице иду, будто по лабиринту. Не различаю ни машин, ни людей. Все одинаково серое и безликое. Поднимаюсь, захожу в квартиру.
