— Угу, и не один раз. Однажды, когда мне было лет десять, Джеймс где-то достал фейерверки и запустил их в церкви. Ему было тринадцать, вокруг него собралась компания таких же, как и он, дерзких мальчишек, думающих, что им все позволено. Несмотря на это, мать во всем обвиняла меня. Она порола меня до крови. На моей спине до сих пор сохранились рубцы. Если ты думаешь, что я опять лгу, то могу показать отметины.
— Нет, нет, не надо, я верю! — горячо воскликнула Элиза.
— Хотя ты права, когда говоришь, что я все превращаю в игру. Я дразню мать, намекая ей о том, как она обращалась со мной. Но она никогда не признается в своей неправоте. Я нацепил на тебя это проклятое ожерелье, чтобы она вспомнила, кто подлинный виновник разорения нашей семьи. Я заплатил миссис Этуотер, и она пришла на обед, чтобы напомнить, что наша семья разорилась из-за расточительного распутства, но не моего, хоть я и считаюсь распутником.
— A-а, вы тоже хитростью заманили миссис Этуотер на обед?
— Черт побери, Элиза! — Он сердито стукнул кулаком по спинке Кровати. — Да, сознаюсь, что по глупости утратил твое доверие, но моя скрытность вполне объяснима. Скажу честно: обманывать миссис Этуотер мне не было никакой необходимости. Она согласилась на все мои условия, когда я пообещал ей пятьдесят фунтов.
— Тогда почему вы не предложили мне сразу достаточно денег, чтобы купить меня, как вы купили миссис Этуотер? Вам ведь было хорошо известно, как нужны мне деньги, причем гораздо больше, чем ей.
Губы Хартвуда изогнулись в его раздражающей полуулыбке.
— Элиза, ты совсем не похожа на миссис Этуотер, женщину, которую покупали за деньги раз десять, если не больше, точно так же как я не похож на этого спесивого и вульгарного пуговичного фабриканта. Я не очень-то помаю мотивы, которые движут тобой, но одно могу сказать с твердой уверенностью — это не деньги. Иногда мне кажется, что тобой движет тщеславное намерение переделать меня.
— Если бы так и было, — поспешно проговорила Элиза, — то я уже разочаровалась бы в этом намерении. Вас не изменить: какой вы есть, таким и останетесь. Кстати, это первый урок, которому учит астрология. Ее второй урок — это то, что порой трудно судить человеческие поступки, слишком они бывают низкими и не соответствуют особенностям характера.
— Опять камешек в мой огород?
— Да, какие бы чувства вы ни питали к матери, нельзя было так обращаться с миссис Этуотер. Она мне кажется простой, добродушной женщиной. Жестоко было издеваться над ней, особенно на глазах у женщины, которая ненавидит ее сильнее всего. Для чего было тыкать ее носом в незаконное происхождение ее сына, намеренно подчеркивая его сходство с вашим отцом.
— Справедливый упрек, Элиза. Я действительно вел себя с ней нехорошо, Будь у меня совесть, я бы сейчас терзался от ее угрызений. Да, у миссис Этуотер было достаточно причин для возмущения, тем не менее она не рассердилась на меня, а, напротив, выказала мне частичку тепла, участия, нечто сродни родственным чувствам, чего никто не проявлял ко мне за последние пятнадцать лет. Странно, она до сих пор помнит меня маленьким в моем детском матросском костюмчике.
Он говорил задумчиво, с редкой для него искренностью, видимо, миссис Этуотер удалось коснуться чего-то тайного, глубоко спрятанного в его душе. Но это длилось недолго. Вскоре на его губах опять заиграла насмешка, она явственно слышалась и в его голосе.
— Но у меня нет совести, Элиза. Я не устаю повторять об этом, но ты никак не можешь с этим согласиться и все равно не оставишь твоих попыток переделать меня. Элиза, упрекай меня в детских выходках. Если хочешь, обвиняй в моей незрелости Уран или Полярную звезду, но я все равно не откажусь от взбалмошных детских выходок. Я неисправим. Для того чтобы лишний раз убедиться в этом, признаюсь, что перед отъездом из Лондона я купил целый ящик шутих и привез их сюда. Такие большие китайские фейерверки! И я найду им достойное применение в течение предстоящих двух недель.
— По-видимому, они тоже предназначены для того, чтобы напомнить матери, какая у вас прекрасная память? Что вы ничего не забыли из вашего детства?
— Как ты безжалостна! Все время так превратно истолковывать мои слова! А вдруг я привез их исключительно ради забавы. Как ты справедливо заметила: забавы — это единственное, о чем я могу думать. — Хартвуд упал на спину и хмыкнул: — Если меня увлекают такого рода шалости, разве это не говорит в мою пользу? Когда я стою перед матерью, я всегда ощущаю себя восьмилетним мальчиком. Мне так и видится длинный и гибкий прут в ее руках и ее лицо, искаженное гримасой жестокости и наслаждения. Как ты полагаешь, моя маленькая прорицательница, разве не будет намного, намного лучше, если, стоя перед матерью, я буду думать о забавах, пусть даже и злых, хотя в моем распоряжении есть и другие возможности?
Несмотря на свою решимость ни за что не поддаваться чувству жалости к нему, Элизу глубоко тронуло его доверие.
— Но почему вы не рассказали мне об этом раньше?