– В самом деле. – Но тут же, взяв из руки Молчанова коробок со спичками, он стал подчеркивать на нем ногтем надпись справа налево, вслух читая: – Амнистию дадим, если будет обеспечена плотина.
Теперь уже засмеялись и все другие ЗК, а с ними и конвоир. Один Молчанов остался серьезным.
– Ваш козырь старше.
Греков опять уже стал спускаться к машине на шоссе, когда его догнали слова Молчанова.
– Я, гражданин начальник политотдела, еще хочу спросить.
– Спрашивай, – Греков оглянулся.
– Если срок все пятнадцать лет, амнистию тоже могут дать?
Папироса у Грекова погасла, и он опять достал из кармана спички, раскуривая ее.
– Ты уже сколько отбыл?
– С зачетами?
– У тебя в школе по задачкам не одни только тройки были?
– Тут же, гражданин начальник политотдела, задачка совсем другая.
– А как ты думаешь, только начальник политотдела один и будет ее решать?
Молчанов вдруг улыбнулся, неожиданно сделав вывод;
– Значит, можно считать, ваш голос у меня уже есть.
– Ты, Молчанов, конечно, хитер, но все-таки смотри, как бы бетон у тебя не застыл.
– У нас он никогда не застынет, – повеселевшим голосом крикнул вслед ему Молчанов.
Уже посредине песчаного склона Греков увидел, как навстречу ему поднимается на плотину Вадим Зверев.
– А ты как в рабочее время сюда попал?
Вадим, отвернув обшлаг своей ковбойки, постучал ногтем по стеклышку наручных часов.
– Во-первых, Василий Гаврилович, у меня еще не кончился перерыв, а во-вторых, – он бесстрашно взглянул голубыми глазами на Грекова, – хочу своего бывшего школьного товарища повидать.
– А ты знаешь, что в контакт с ЗК, кроме как по производственным вопросам, запрещено вступать?
– Мы с ним от седьмого до десятого класса на одной парте всегда в контакте сидели. Простите, Василий Гаврилович, я с перерыва на эстакаду должен успеть. – И, обойдя Грекова стороной, Вадим Зверев опять стал подниматься наверх по откосу плотины.
Дойдя до конвоира, охраняющего на плотине бригаду из ЗК, он по-приятельски подмигнул ему:
– Ты, Юсупов, не забыл, во сколько у нас в воскресенье секция бокса?
– В семь, Вадим, – с живостью ответил конвоир. Разговаривая с ним, Вадим ковырнул носком, туфля на откосе плотины поверхность только что отглаженного лопатой бетона:
– Ай-я-яй, Молчанов, – попенял он, – кто же тебя учил так заглаживать бетон?
Молчанов, поднимая голову, враждебно ответил:
– Как заглаживаю, так и заглаживаю.
– Дай мне твою лопату, – сердито сказал Вадим Зверев. – Вот как. – И он стал показывать, как это надо делать.
– Тебе, Молчанов, не гордиться, а поучиться надо, – отходя от них, нравоучительно заметил конвоир.
– Ее теперь поселили в одном бараке с самыми хожалыми, – склоняя голову к Вадиму Звереву, заговорил Молчанов. – Ну с теми, которые в Москве к командированным в номера ходят. Здесь не как на воле, чтобы индивидуальный подход – всех в кучу валят. Но ей там никак нельзя. Она еще может какой-нибудь номер выкинуть, чтобы доказать, что раз так, то и она будет как все. Я ее знаю, Вадим.
– Давай работай, – размашисто передавая ему лопату, сказал Вадим, – а я возьму вот эту. – Он взял с деревянных носилок другую лопату.
– Она очутилась со мной в одной связке потому, что отца у нее убило на фронте, а отчим стал к ней приставать и, когда она ударила его ногой в живот, выгнал из дома.
– Лопатой, Молчанов, тоже можно так, что бетон будет как шелк, – громко сказал Вадим. – На мои руки смотри.
– Но она совсем не такая, как на словах. Если бы ее расконвоировали, она бы еще показала себя. Вадим, передай, чтобы она не беспокоилась зря. Нет, ты побожись.
– Еще чего не хватало.
– Ты не забудешь, Вадим?
– Я-то не забуду. – И Вадим вдруг закричал так громко, что конвоир счел нужным опять приблизиться к ним: – А вот ты, Молчанов, совсем забыл, что бетон, как живое существо. Смотри, он даже дышит. Бетон к себе нежного отношения требует. На, бери свою лопату, и чтобы плотина была как шелк.
– Учись, Молчанов, что тебе умные люди говорят, – вплотную приближаясь к ним, сказал конвоир.
Догоняя автоколонну, Греков увидел, что над степью опять нависает гроза. Уже по брезентовому верху вездехода зашуршали первые капли, а в стороне Приваловской горело и корежилось небо.
