После еды, следовал, обязательный прием «должных лекарств», в виде горьких порошков, противной микстуры, а также ромашкового отвара. Последний играл в этом доме огромную роль, потому как одновременно являлся и целительным отваром, и заменителем чая, а также средством личной гигиены.
Мыла, как оказалось, здесь и в помине не было, наряду с зубным порошком, заменой которому служил уголь, а зола являлась единственным средством для мытья волос.
Каждый вечер Мартин впихивал в Себастьяна столовую ложку душистого подсолнечного масла и заставлял рассасывать это «чудо-средство от воспалительного процессика» нескончаемое количество времени, потом следовало тщательное полоскание рта, ужин и мытье перед сном.
Последнее так и продолжало оставаться крайне унизительным, потому что Мартин не доверял Себастьяну самостоятельно обтираться губкой, судя по всему, боялся, что «бестолочь истерическая» не так помоет его драгоценные швы.
Дни томительного выздоровления слились в единый кошмарный сон бредового характера. Несмотря на чрезмерную болтливость, откровенничать о себе Мартин явно не желал, строго соблюдая врачебный регламент, однако в скором времени Себастьян сделал собственные умозаключения о личной жизни этого престранного типа.
Пациентов у Мартина было более чем предостаточно, а вот друзей, судя по всему, совсем не было, как и семьи. Правда временами к нему заглядывала некая дама по имени Жанет весьма импозантного вида и своеобразной манеры поведения. Она обычно появлялась ближе к вечеру или рано утром, оглушено барабаня в дверь, а когда Мартин впускал ее, то бесцеремонно врывалась в комнату, отчаянно требуя какое-то очень нужное ей лекарство, притом не обращая никакого внимания на присутствие Себастьяна. В итоге, все заканчивалось одинаковым образом: Мартин, немного помучив Жанет томительным ожиданием, выдавал маленький пузырек, и та спешила удалиться, но чаще всего, по настоятельным просьбам Мартина задерживалась, но уже в стенах «кабинета». В этом случае Себастьяну приходилось засыпать под звуки стремительной возни, сопровождаемой слезными мольбами о пощаде, которые резко перерастали в душераздирающие крики под аккомпанемент невыносимого скрипа кровати. Впервые заслышав весь этот ужас, Себастьян не на шутку перепугался, решив, что Мартин убивает Жанет, но вскоре понял, что тот всего-навсего удовлетворяет свой мужской потенциал.
В общем, жизнь этого довольно странного типа была скучна и однообразна. Ничего в этом доме кроме приема больных, да громогласного появления Жанет, больше ничего не происходило, правда порой в предрассветный час звучала мистическая музыка, сводящая с ума витиеватыми трелями.
В свободное время Себастьян предавался одному-единственному доступному для себя занятию, а именно прослушиванием аудиоспектаклей, доносящихся за пределами комнаты. Эти разговоры невольно убаюкивали, а вот истошные крики Жанет и предутренние концерты, наоборот, откровенно пугали и приводили к полнейшей бессоннице.
Спустя несколько дней, к и без того престранному поведению Мартина добавились новшества, а именно он стал теперь уже в язвительной манере ехидничать над Себастьяном, приводя того в полное замешательство.
Однажды утром щепетильно обрабатывая свои драгоценные швы, Мартин вдруг устремил на Себастьяна свой нечеловеческий ярко-синий взор и смотрел так пристально, что кровь начала потихоньку стынуть в жилах.
– Себастьян, – вдруг с нескрываемым восхищением произнес он, – у тебя удивительный внутренний мир!.. Я, право, в полнейшем восхищении!.. Просто в неописуемом восхищении!..
Этот неожиданный комплимент смутил Себастьяна, не зная, что ответить на столь лестные слова, он опустил голову и смущенно заулыбался.
– Оказывается, органы в период подросткового роста выглядят весьма любопытнейшим образом! – выпалил Мартин, расплываясь в ехидной усмешке, – Стоило мне сделать разрез и заглянуть вовнутрь, то моему восторгу не было предела!.. Erat miris (
Тут он заливисто расхохотался, запрокинув вверх растрепанную голову. С этой минуты Себастьян возненавидел выражение «внутренний мир».
Как потом оказалось, Мартин был не только великим мастером специфического юмора, но и большим шутником. Однажды во внезапном душевном порыве он решил немного разнообразить унылый досуг своего «маленького пациентика», правда, на свой лад.
– Накась, – с самым дружелюбным видом произнес Мартин и премило заулыбался, похлопывая длинными изогнутыми ресницами, протянул тонюсенькую ветхую книжку, – почитай про лошадок, а то все глаза проглядел, да уши перегрел, подсматривая и подслушивая.
Этот прямой укор вызвал у Себастьяна очередную бурю душевных эмоций, но он, как всегда, тактично промолчал, а еще его сильно удивило то странное выражение бледного лица с хитрым кошачьим прищуром.
