– А что ты делаешь? – тоже заговорщическим тоном спросила Лючия.
– Ничего, – просто парировал Себастьян и принялся активно лопатить лежащую на столе стопку тетрадей, силясь разобрать размашистые витиеватые каракули едва узнаваемых букв.
– Он хоть сам понимает, что пишет? – сердито хмыкнул Себастьян, откладывая в сторону очередную тетрадь с галиматьей.
– Ну, у него хотя бы красиво получается, – заявила Лючия, – а вот у тебя непонятно и в добавок некрасиво!
– Да помолчи ты, – пришикнул на нее Себастьян, – а то вон придет сейчас, сама знаешь кто, и устроит, нам с тобой так понятно и красиво, что мало не покажется!
– А зачем мы тогда в его вещах роемся? – испуганно спросила Лючия.
– Затем, что интересно, – таинственным тоном прошептал Себастьян и продолжил свою рисковую авантюру.
Помимо записей, на столе лежала синяя коробочка от запонок с инициалами «М. С.», серебряная чернильница с тонкой перьевой ручкой, а также синяя папка, перевязанная белой веревочкой, раскрыв которую, Себастьян с Лючией обнаружили целую галерею рисунков, набросанных чернилами.
Тематика данных рисунков просто поражала своей разнообразной недалекостью. Рассматривая листок за листком, Себастьян с Лючией легко узнали привычное в Плаклях, а именно, свой дом, дом Старосты Фрэнка, больницу, колодец, коров и Ласточку.
Под каждым рисунком в правом нижнем углу красовалась лаконичная надпись совершенно непонятного происхождения. Судя по всему, то было название данного художества на языке чертей.
– Он еще и рисует значит, – молвил Себастьян отчего-то раздраженным тоном и стремительно добавил, – а куда интересно его скрипка подевалась?
– А под столом не она валяется? – поинтересовалась Лючия, заглядывая под стол.
– Ну да, она, – утвердительно кивнул Себастьян, завидев черный футляр, – что-то давно он на ней не играл. Как у нас поселился, ни разу… Стесняется что ли?
Размышляя о творческой натуре «стеснительной врачебной интеллигенции», Себастьян с Лючией, продолжили созерцать превеликие творения высокохудожественного мастерства. Теперь пошли рисунки уже незнакомого содержания, но по всей видимости все в том же жанре «что вижу, то и рисую»: изображение длинного трёхэтажного многооконного здания, именовалось подписью «Desine sperare qui hic intas (
Были рисунки и более мелкой направленности: две крысы у керосиновой лампы – «Omnes una manet nox (
Так же присутствовали рисунки с еще непридуманными названиями: ромашки в вазе, куст с розами, кофейник, самовар, примус, ветка какого-то непонятного растения с остроконечными листами и круглыми ягодами.
Самым престранным в этих графических художествах являлось то, что большая часть рисунков изображалась двойственно, словно фоном тому было зеркало. Помимо престранного «Зазеркалья» нашлись и рисунки совершенно фантастической направленности, и как бы ни старались Себастьян с Лючией, они ничегошеньки не поняли в изображенных чернильных вихрях странных символик, неясных очертаний предметов и силуэтов. Впрочем, кое-что знакомое из этой сюрреалистической галиматьи им все-таки попалось, а именно, два автопортрета: на первом Мартин смотрелся в округлое зеркало, любуясь своим лукаво ухмыляющимся отражением, внизу была приписка: «Ego sum verus (
«Martinus non asinus stultissimus» (
«Barbaras hie ego sum quia non intelligorulli» (
