Почувствовав внезапную свободу Себастьян соскочил со стула и отпрянув подальше, принялся проверять целостность своих несчастных пальцев, злобно посматривая на «сникшую врачебную интеллигенцию».
– А почему кастрюля? – переспросила Лючия, а услышав тишину, тотчас же принялась настойчиво канючить, – Ну, Мартин! Ну, миленький! Ну, скажи, почему кастрюля!..
Тем временем «удрученная врачебная интеллигенция» принялась заботливо смахивать остатки засохшей ржавчины с «натюрморта», всем своим видом изображая самую что ни на есть плачевную трагичность.
На миг Себастьяну даже показалось, что в синих глазах действительно блестят слезы. Разом забыв о своих несчастных пальцах, он удивленно вытаращился на это неожиданное зрелище.
Закончив смахивать ржавчину, а заодно и смахнув набежавшие слезы, Мартин полюбовно глянул на потрепанную книжечку. Синие глаза по-кошачьи сощурились, лукавая улыбка горько усмехнулась.
– Хотите почитать? – вдруг предложил Мартин участливым тоном.
– Хотим-хотим! – радостно воскликнула Лючия.
– Что ж, читайте на здоровье!.. – радушно молвил Мартин, вручая ей книжку, и тотчас прибавил строгим тоном, – Но попрошу обращаться крайне бережно!.. Головой за нее отвечаете, усекли?
Лючия поспешно закивала, радуясь неожиданному подарку. Тем временем «вновь строгая врачебная интеллигенция» устремила пронзительно-синий искрящийся взор на Себастьяна и больно вперилась, пронзая нечеловеческим взглядом.
– Ну что, присмирела бестолочь истерическая? – молвил Мартин холодно-надменным тоном и получив заместо внятного ответа смущенное пожимание плеч и виноватый кивок, тактично добавил сбивчивой интонацией, – То-то же! Отныне будешь знать, как поклеп на миленького Мартина наводить… То еще цветочки были!.. Так что не надобно… Впредь… Не терплю я подобного… Бодаться могу начать…
Себастьян нервно сглотнул, вызвав у «бодучей врачебной интеллигенции», самодовольную ухмылку.
– Мартин, – спросила Лючия, – а ты, что, правда, сказки читаешь, когда ночью вино пьешь?
– Ха! Сказки-сказочки… – ухмыльнулся тот, выразительно закатывая ярко-синие глаза, и вперился в Лючию, тактично заявляя, – Habent sua fata libeli (
Лючия резко оживилась и тотчас принялась канючить, слезно выпрашивая рассказать какую-нибудь сказку. Себастьян тоже оживленно посмотрел на «строгую врачебную интеллигенцию», моментально простив за причиненный ущерб и даже перестал дуть на распухшие пальцы.
– Моя милейшая Лючия, – учтивым тоном молвил Мартин, – я пренепременно расскажу тебе расчудеснейшую сказочку, но только после того, как приберусь на своем столе, ибо бардака на своем рабочем месте я категорически не терплю!..
Он бросил испепеляюще-синий взор на Себастьяна и, отложив в сторонку книжку, принялся собирать рисунки обратно в синюю папку. Все это время Лючия никак не давала ему покоя, засыпая вопросами по каждому из рисунков, на которые «загадочная врачебная интеллигенция» отвечала весьма кратко, а после вопроса «Это что?» с указанием на засохшую ржавчину, сухо парировала громогласной фразой: «Cavete a falsis amicis (
Облегченно выдохнув, Мартин отбросил свою папку и зацокал на выход, однако у самой двери был остановлен все той же Лючией.
– Мартин, – произнесла она заговорщическим шепотом, – а какая кастрюля?
– А такая-такая кастрюля!.. – заявил Мартин, – Большая!.. Трехлитровая!..
Хватаясь за голову, он с крикливыми визгами «Fortitudo et patentia ad me (
В тот вечер после ужина, при тусклом свете керосиновой лампы под контролем Себастьяна «строгая врачебная интеллигенция» представила Лючие сказку с громогласным названием «Гемофилия», а вернее научно-фантастический рассказ о перетеканиях ярко-алой жидкости в ту самую трехлитровую кастрюлю и в тот самый стакан, а также полотенца и какие-то «треклятые тупферы», которые отчего-то «доставляли пресильный дискомфорт миленькому Мартину». В конечном итоге ошарашенная Лючия уснула за первые пять минут того сверх эмоционального повествования.
Внимательно дослушав до конца и ничего не поняв в услышанном, Себастьян отправился готовиться ко сну. На ходу растирая все еще ноющие пальцы, он опасливо покосился на цокающего позади «синеглазого черта». Лукавая ухмылка кровожадно растянула бледный лик.
