– Как литая проскочила, а ты еще боялся! С вазелинчиком всегда в легкую идет!.. – восторженно произнес Мартин и поспешно добавил, заботливо прикрывая Себастьяна одеялом, – Теперича лежим, отдыхаем и не двигаемся минут десять-пятнадцать. Сейчас чутка пощиплет-ощиплет, зато посля прехорошо будет…
Себастьяну и без того было страшно пошевелиться. С силой сжав подушку, он крепко зажмурился и принялся надрывно стонать, вызвав тем самым очередной смешок лукавого ехидства, а после издевательские речи.
Заслышав о «наконец-то наступившем трепетании», Себастьян злобно замолчал и также злобно проигнорировал насмешливый совет не побрезговать заботливо преподнесенным полотенцем.
– Ну, все, – хлопнул ладонями Мартин, – сеансик окончен! Хорошенького, как говориться, по чуть-чуть!.. Ох, и изморил ты меня дружочек! Руки просто отваливаются! Ну что поделать, что поделать… Aliis inserviendo consumo (
Тут «строгая врачебная интеллигенция» поспешно откланялась и стремительно зацокала вон из комнаты, как видно, наконец-то поняв злобный настрой Себастьяна.
– Opto tibi noctem bonam (
Маясь нестерпимым жжением внутри и тянущими болями снаружи, Себастьян натянул по самые уши одеяло и продолжил втихаря злиться на Мартина, который теперь вполголоса жалел свои «бедненькие рученьки», старательно вымачивая их в плошке и растирая отвергнутым Себастьяном полотенцем.
Тем временем все еще мучимый невыносимым жжением, пощипываем и лютой ненавистью к «строгой врачебной интеллигенции», Себастьян так увлекся, что сам не понял, как заснул, а поутру подумал, что лучше бы умер этой ночью прямо под ехидный смех «синеглазого черта», который своими чудовищными зверствованиями напрочь лишил его каких-либо сил.
– Primo duluculo surgere saiuberrimum est (
– Даже не вздумай заговорить со мной, – сердито пробурчал Себастьян, заметив, на себе любопытные ярко-синие глаза, кокетливо похлопывающие длинными изогнутыми ресницами в довершении с премилой улыбкой кукольно-фарфорового лика.
С ужасом думая, что снова предстоит работать до самого позднего вечера, Себастьян кое-как оделся онемевшими пальцами и обреченно побрел вон из комнаты.
– Что, дружочек, – послышался за спиной лукавый голосок, – не по душе пришлась тебе моя хиропрактика?
– Да иди ты вместе со своей практикой, – в сердцах воскликнул Себастьян, – прямиком на херу!..
– О, глядите-ка, оживился! – усмехнулся Мартин, – Ну, раз тебе стремительно полегчало, то может, хоть теперича постель за собой застелешь в коем-то веке, ась?
В сердцах чертыхнувшись, Себастьян остервенело бросил одеяло на постель и прихрамывая на обе ноги, поплелся на кухню.
Засыпая над тарелкой, он откровенно завидовал «строгой врачебной интеллигенции», которая в отличие от него, умяв толченую картошку со шкварками и яичницей, учтиво откланялась и бойко поскакала в свою отчаянно нуждающуюся больницу, по всей видимости, досыпать.
На поле Себастьян практически спал, но ничего не мог с собой поделать. Даже Всемилостивый Господь, как видно, сильно разобидевшись на Себастьяна за допущение того греховного учинения «синеглазого черта», был глух к мольбе ниспослать ему хоть какой-нибудь силы.
То и дело огребая подзатыльники со стороны отца и бранные выговоры от старших работников, Себастьян всякий раз поминал добрым словом «строгую врачебную интеллигенцию», которая, скорее всего, уже досматривала десятый сон, допоминался до того, что к отцу вдруг подошел один из недавно заболевших работников и сказал, что господин доктор немедленно требует к себе Себастьяна.
– Да что ему от Себастьяна понадобилось-то?! – гневно заорал на того Патрик.
– Да он толком и не объяснил, – пожал плечами работник, – все больше визжал что-то по-своему…
– Сам что ли полы помыть не может в своем свинарнике?! – прорычал Патрик и повернулся к Себастьяну, – Иди, помогай своему дружку! Все равно от тебя толку никакого!
Кротко кивнув, Себастьян со всех ног помчался с как никогда опостылевшего поля, однако очутившись в непривычных стенах больницы, мигом оробел, боязливо огляделся и осторожно постучался в дверь, к которой была прибита лаковая дощечка с витиеватой надписью «КАБИНЕТ», но в ответ заслышалась гробовая тишина. Тогда он постучал увереннее, затем громче, настойчивее, еще и еще.
Постучав в десятый раз, Себастьян пришел к выводу, что «строгая врачебная интеллигенция» еще не досмотрела свой пятидесятый сон и, решив не мешать отдыху «тяжко утомившегося от непосильной работы», поспешил было восвояси, как вдруг за дверью послышалось усталое командное приглашение с холодно-надменной врачебной интонацией. Нервно сглотнув, Себастьян отворил дверь и робко заглянул вовнутрь.
