Мартин гордо восседал за обшарпанным письменным столом и что-то увлеченно строчил в какую-то тетрадь, высунув от усердия кончик фиолетового языка, всем своим видом выказывая крайнюю степень занятости.
– Обождите покамест!.. – произнес он, не поднимая растрепанной головы, и застрочил еще проворнее.
– Зачем звал-то? – буркнул Себастьян, однако «строгая врачебная интеллигенция» жестом подала знак молчать.
Выругавшись про себя, Себастьян присел на довольно хлипкий стул у края письменного стола и принялся растирать невыносимо болевший лоб, а вскоре от нечего делать, начал разглядывать стремительно появляющиеся на тетрадном листе витиеватые чернильные каракули, которые мало чем походили на нормальные буквы.
Время тянулось невыносимо долго, перьевая ручка противно поскрипывала в унисон усердному сопению, чернильные каракули стремительно заполоняли строчку за строчкой, и не было тому ни конца и ни края. Вконец рассердившись на «строгую врачебную интеллигенцию» за это пыточное томление и разом начихав на должные правила приличия, Себастьян подпер рукой щеку и задремал.
Сны были один интереснее другого. Все сильнее и сильнее затягивали они в стремительные потоки блаженного отчуждения, унося далеко за пределы скучной обыденности, но тут Мартин резко бросил перьевую ручку в чернильницу.
От громкого позвякивания все сны моментально улетучились, заместо них был любопытный ярко-синий взор и удивленное похлопывание длинных изогнутых ресниц. Себастьян встрепенулся, смущенно замер и испуганно вытаращился на «строгую врачебную интеллигенцию», внезапно вспомнив, что никогда прежде не бывал в больнице, а тем более ни разу в жизни не общался с настоящими докторами.
Нависло тяжелое молчание довольно затяжного характера. Меж тем Мартин все продолжал и продолжал вопросительно смотреть, окончательно сбивая с толку и приводя растерянного Себастьяна в состояние тихой паники.
Только Себастьян собрался всецело отдаться данному состоянию, как Мартин стремительно расправился и мигом накинул на себя самый что ни на есть наистрожащий вид сухой врачебной надменности.
– Я весь во внимании, – подал он лукавый голосок и более пронзительно устремил на Себастьяна ярко-синий взор, помахивая длинными изогнутыми ресницами.
Эта ехидная интонация, эта манерная наигранность, эта лукавая усмешка на бледно-фарфоровом лице, это девичье помахивание ресницами, все это, помноженное надвое благодаря висевшему напротив огромному зеркалу, пресильно разозлило Себастьяна.
– Чего звал-то? – грубым тоном буркнул Себастьян и сердито нахмурился.
– А, так ты только за этим! – насмешливо заявил Мартин и махнул рукой, – Я-то думал!..
Тут он вновь взялся за свою тетрадь и принялся увлеченно промакивать свои размашистые каракули, временами старательно дуя на них. Себастьяну довольно быстро надоело это унизительное издевательство, и он уже было собрался демонстративно покинуть «кабинет», одарив на прощание «строгую врачебную интеллигенцию» парой ласковых, но тут Мартин вновь подал лукавый голосок.
– Видишь ли, дружочек, – учтивым тоном произнес он, размахивая тетрадкой, – дело в том, что я давно заметил, что ты имеешь явные проблемы со сном и, как мне кажется, тут дело далеко не в повышенной тревожности. Возможно, значимая толика твоей прескверной напасти кроется именно в соседстве со мной. Ежели это так, то немедля приношу свои глубочайшие извинения за то, что невольно заразил тебя своей возмутительной бессонницей. Клянусь, я это не специально.
– Чего?! – воскликнул Себастьян, вскакивая с места.
Бросив тетрадь на стол, Мартин неспешно поднялся во весь свой стремительный рост, клятвенно прижал руку к сердцу и со словами: «Премного извиняюсь!», одарил Себастьяна кратким кивком наигранно-почтительной услужливости, после чего принялся мельтешить взад-вперед, заложа руки за спину и звонко чеканя каждый шаг.
Обветшалый пол, представляющий собой облезлые подгнившие доски, отозвался надрывным скрипом, грозясь вот-вот провалиться под Мартином при каждом его очередном шаге.
Себастьян замер в ожидании внезапной кульминации непредсказуемых последствий по отношению к «строгой врачебной интеллигенции», среди которых самым страшным могло быть сильное повреждение провалившейся ноги, возможно даже и с переломом.
Что делать в случае подобного несчастья, Себастьян даже представить себе не мог. С замиранием сердца наблюдал он за каждым звонким шагом и все ждал и ждал, но пол почему-то никак не проваливался.
– В ранцах я имел разговорчик с твоим строгим родителем, – меж тем молвил Мартин каким-то невеселым тоном, – все ж таки твои истерически стонущие крики вынудили его к беспокойству, и он отозвал меня на совместное курение. Деревня деревней, а все ж таки знает, шельма растреклятая! Лучше бы газовое электричество потрудился бы провести в доме, а то от керосинки твоей растреклятой скоро угорим вусмерть!.. В общем, покурили, пообщались… Я узнал о себе много нового, а заикнувшись о городских, еще и получил наистрожащий выговор… Хоть и без вазелина обошлось, но все равно приятненького мало… Крайне мало…
